Вчера утром сразу после завтрака лорд Орвилл отправился в Хотуэллз, чтобы навестить моего отца с двойным прошением.
Миссис Бомонт предложила прогуляться в саду. Миссис Селвин сказала, что ей надо написать несколько писем, а леди Луиза согласилась.
Исходя из того, как любезно вела себя со мной ее светлость за завтраком, у меня имелись некоторые основания предполагать, что ее брат сообщил ей о перемене в моих обстоятельствах. Теперь мои догадки подтвердились: я собралась было пойти наверх, но вместо того, чтобы по обыкновению не обратить на меня ни малейшего внимания и уйти, она с наигранным удивлением спросила:
– Мисс Энвилл, разве вы не прогуляетесь с нами?
В этой внезапной перемене было что-то такое лицемерное, такое мелочное, что, не в силах обуздать презрения, я поблагодарила ее и отказалась в такой же ледяной манере, как ее собственная. Однако, заметив, что леди Луиза сильно покраснела при моих словах, я вспомнила, что она – сестра лорда Орвилла, и негодование мое улеглось. Так что, когда миссис Бомонт повторила приглашение, я его приняла.
Прогулка оказалась крайне скучной: миссис Бомонт, которая никогда много не разговаривает, на сей раз была еще более молчалива, чем обычно. Леди Луиза тщетно пыталась положить конец скованности и сдержанности между нами, которые прежде сама же и поощряла. Я же слишком хорошо понимала, чему обязана вниманием моих спутниц, чтобы гордиться этим или испытывать удовольствие в их компании.
Лорд Орвилл отсутствовал недолго. Он присоединился к нам в саду и выглядел таким счастливым и радостным, что мы сразу повеселели.
– Как замечательно, что я застал вас всех вместе. Окажете ли вы мне честь, сударыня, – сказал он, беря меня за руку, – раскрыть ваше настоящее имя двум моим ближайшим родственницам? Миссис Бомонт, позвольте мне представить вам дочь сэра Джона Белмонта, молодую леди, которая, я уверен, уже давно завоевала ваше уважение и восхищение, хотя ее семейные обстоятельства и не были вам известны.
– Милорд, – отвечала миссис Бомонт, милостиво целуя меня, – высокое положение молодой леди, рекомендация вашей светлости или ее собственные достоинства – чего-то одного было бы достаточно, чтобы заслужить мою приязнь. Надеюсь, в моем доме ей всегда оказывали должное внимание. Однако, знай я о ее семье раньше, я бы, безусловно, постаралась окружить ее еще бо́льшим почетом.
– Добродетели вашей юной гостьи сияют так ярко, что делают честь ее семье, сама же мисс Белмонт всегда была совершенством, – сказал лорд Орвилл. – Луиза, я уверен, что ты будешь рада подружиться с мисс Белмонт, которую я надеюсь вскоре (целуя мою руку и соединяя ее с рукой ее светлости) иметь счастье представить тебе под другим именем и в другом, самом дорогом моему сердцу звании.
Трудно сказать, кто покраснел больше в тот момент – леди Луиза или я, ведь ей было неловко, что прежде она относилась ко мне с гордым пренебрежением, а я пришла в замешательство от такого неожиданного представления. Однако она поцеловала меня и, чуть улыбнувшись, сказала:
– Я почитаю за честь познакомиться с мисс Белмонт.
Я лишь присела в реверансе, и мы пошли дальше. Судя по тому, как мало удивились миссис Бомонт и леди Луиза, они уже были ранее осведомлены о положении дел.
Вскоре к нам присоединились гости, и тогда лорд Орвилл воспользовался возможностью вполголоса рассказать мне о своем визите. Прежде всего было уговорено, что свадьба состоится в четверг. Во-вторых, отец очень огорчился, услышав, что я приняла его суровые слова так близко к сердцу, послал мне свое благословение и согласился увидеться со мной. Он сказал, что готов исполнить эту и любую другую мою просьбу. Поэтому лорд Орвилл договорился, что я поеду к нему вечером, но, по особой просьбе моего родителя, без миссис Селвин.
Такая добрая весточка от отца и надежда на скорую встречу с ним вызвали у меня и радость, и боль. Я ни о чем другом и думать не могла, пока не пришла пора ехать в Хотуэллз.
Миссис Бомонт одолжила мне свой экипаж, а лорд Орвилл решительно настоял, чтобы сопровождать меня.
– Если вы поедете одна, – сказал он, – миссис Селвин наверняка обидится. Если же вы позволите мне проводить вас, у нее прибавится поводов для насмешек, но она не будет задета. Пусть уж лучше шутит, чем язвит.
Признаюсь, у меня не было причин для недовольства таким спутником: беседа с лордом Орвиллом поддержала меня, и поездка пролетела очень быстро! Мне показалось, что мы проехали не больше десяти ярдов, но уже остановились у дома отца.
Лорд Орвилл помог мне выйти из кареты и проводил в гостиную, где я столкнулась с мистером Макартни.
– Ах, мой дорогой брат, – вскричала я, – как я рада встретить вас здесь!
Он поклонился и поблагодарил меня. Лорд Орвилл, протянув ему руку, сказал:
– Мистер Макартни, я надеюсь, что теперь мы познакомимся поближе. Я буду очень рад подружиться с вами.
– Но где же, – воскликнула я, – моя сестра? Я уже обязана так называть ее и всегда буду к ней относиться, как к сестре! Боюсь, она избегает меня. Вы должны постараться, мой дорогой брат, помочь мне завоевать ее расположение и сделать так, чтобы она приняла меня.
– О сударыня, – сказал он, – вы сама доброта и великодушие! Надеюсь, сегодня вы простите ее. Боюсь, сейчас у нее нет сил, чтобы увидеться с вами. Но, возможно, скоро…
– В таком случае, я надеюсь, очень скоро, – отвечал лорд Орвилл, – вы сами представите ее нам, и мы будем иметь удовольствие пожелать вам обоим счастья. Позвольте мне, моя Эвелина, сказать «мы», и позвольте мне, от вашего имени, как и от своего собственного, попросить, чтобы первыми гостями, которых мы примем в нашем доме, стали мистер и миссис Макартни.
Затем пришел слуга и попросил меня подняться наверх.
Я умоляла лорда Орвилла сопровождать меня, но он побоялся неудовольствия сэра Джона, который хотел видеть меня одну. Поэтому его светлость проводил меня до лестницы и постарался в самых добрых выражениях подбодрить меня. Увы, он не преуспел: грядущий разговор ужасно пугал меня, и меня одолевали мрачные предчувствия.
Когда я достигла второго этажа, дверь гостиной открылась, и раздался добрый голос отца:
– Дитя мое, это ты?
– Да, сэр, – вскричала я, бросаясь к его ногам, – это ваше дитя, если вы готовы признать меня!
Он опустился на колени рядом со мной и, обнимая меня, все повторял:
– Признать тебя! Да, моя бедная девочка, и Господу ведомо, с каким горьким раскаянием!
Но вот сэр Джон поднялся сам, помог подняться мне, направился вместе со мной в гостиную и, притворив дверь, подвел меня к окну. С тоской глядя на меня, он воскликнул:
– Бедная, несчастная Кэролайн!
Тут, к моему крайнему огорчению, отец залился слезами. Стоит ли упоминать, мой дорогой сэр, что при этом зрелище я тоже разрыдалась?
Я бы снова обняла его колени, но он поспешно бросился на диван, спрятал лицо в ладонях и, казалось, погрузился в глубокую скорбь.
Я не хотела беспокоить его. Уважая его горе, я стояла поодаль и молча ждала, пока он не придет в себя. Однако внезапно скорбь его сменилась безумным неистовством. Сэр Джон вскочил и обратился ко мне так сурово, что я изумилась и испугалась:
– Дитя, разве ты недостаточно унизила своего отца? Если да, то довольствуйся этим свидетельством моей слабости и больше не требуй встреч со мной!
Как громом пораженная, я стояла неподвижно и молчала, сомневаясь, не подвел ли меня слух.
– О, ступай же, ступай! – воскликнул он пылко. – Из жалости, из сострадания, если мои чувства для тебя – не пустой звук, оставь меня, оставь навсегда!
– Да, я уйду, уйду, – в страхе пролепетала я и поспешила к выходу. Однако, уже дойдя до двери, я, едва осознавая, что делаю, упала на колени и воскликнула:
– Снизойдите, о сэр! Снизойдите всего лишь раз, чтобы благословить вашу дочь, и она никогда больше не оскорбит вас своим присутствием!
– Увы, – сказал отец, смягчившись, – я недостоин того, чтобы благословить тебя! Я недостоин звать тебя дочерью! Я недостоин увидеть свет рая! О Господи! Если бы я мог вернуться в то время, когда ты еще не родилась, или забыть о нем навеки!..
– Как бы я хотела, чтобы вы не испытывали ужаса при виде меня! Как бы я хотела утишить ваше горе вместо того, чтобы растравлять ваши раны! О сэр, как счастлива я была бы доказать вам свое уважение, пусть даже ценой собственной жизни!
– Неужели ты так добра? – с нежностью спросил отец. – Подойди сюда, дитя. Встань, Эвелина. Увы, это я должен опуститься перед тобой на колени, а не ты, и я бы действительно сделал это, я бы полз, я бы целовал землю. Смогу ли я этим добиться прощения самой незаслуженно оскорбленной из всех женщин?
– О сэр, – воскликнула я, – если бы вы только знали, что у меня на сердце! Если бы вы только могли видеть переполняющую его дочернюю нежность и заботу, тогда вы бы так не говорили. Вы бы не прогоняли меня, не лишали бы меня своей любви!
– Боже правый, – поразился он, – так это возможно, и ты не ненавидишь меня? Может ли дитя погубленной Кэролайн смотреть на меня и… не проклинать? Разве ты родилась не для того, чтобы питать ко мне отвращение, разве тебя не вырастили с убеждением, что я заслуживаю самого жестокого порицания? Разве твоя мать не благословила тебя, наказав, чтобы ты испытывала отвращение ко мне, избегала меня?
– О нет, нет, нет! Не думайте так плохо – ни о ней, ни обо мне!
Все еще стоя на коленях, я вытащила из записной книжки последнее письмо матери, прижала его к губам и дрожащей рукой протянула отцу.
Вырвав письмо из моей руки, он воскликнул:
– Боже правый! Это ее почерк! Откуда оно? Кто дал его тебе? Почему я не получил его раньше?
Я не ответила. Его неистовый порыв смутил меня, и я осталась на коленях, не смея подняться.
Сэр Джон отошел к окну, не отрывая взгляда от письма, на котором значилось его собственное имя. Руки его так тряслись, что он едва не выронил листок. Затем он попросил меня:
– Я не могу! Открой его!
У меня самой едва достало сил, но когда я распечатала письмо, сэр Джон забрал его и принялся ходить взад-вперед по комнате, как будто боясь прочесть. В конце концов он спросил:
– Тебе известно, что тут написано?
– Нет, сэр, – ответила я, – письмо никогда не распечатывали.
Тогда сэр Джон снова отошел к окну и начал читать. Быстро дойдя до конца, он в отчаянии поднял глаза к небу. Послание леди Белмонт выпало из его рук.
– Да, ты святая! Ты благословенна! А я проклят навеки!
Так он простоял какое-то время, после чего бросился на пол и вскричал:
– О, я несчастный! Недостойный жить, недостойный видеть свет, в каком же подземелье мне укрыться?
Не в силах больше сдерживаться, я встала и подошла к нему. Заговорить я не осмелилась, но, переполненная жалостью, охваченная горем, я склонилась над отцом и зарыдала.
Тут сэр Джон встал, подобрал письмо и сказал:
– Признать тебя, Кэролайн! Да, от всей души я признаю тебя и готов подписаться кровью под этими словами! О, если бы ты могла видеть мою муку! Десять тысяч кинжалов не ранили бы меня глубже, чем это письмо!
Затем он еще раз перечитал душераздирающие строки.
– Эвелина, она приказывает мне принять тебя. Согласишься ли ты, повинуясь ее последней воле, видеть отца в человеке, погубившем твою мать?
Что за ужасный вопрос! Я содрогнулась, но ничего не ответила.
– Восстановить ее репутацию и принять ее дитя, – продолжал он, пристально глядя на письмо, – вот условия, на которых она дарует мне свое прощение. Ее имя я уже очистил. И – о! – с какой радостью я бы прижал к сердцу нашего ребенка, призвал бы свою дочь, чтобы она облегчила боль и пролила успокаивающий бальзам на мои раны! Но я осознаю, что не заслуживаю этого! Да, во всех своих бедах виноват лишь я сам!
Я тщетно попыталась что-то сказать: ужас и горе лишили меня дара речи.
– Не дай тебе Боже унаследовать черты своей несчастной матери, – повторил он. – Кэролайн, добрая душа, сколько горечи в этих словах!.. Подойди сюда, Эвелина. Боже милостивый (и он пристально вгляделся в меня), поразительное сходство! Глаза, лицо, фигура… О дитя мое, дитя мое!
Представьте себе, сэр, – ведь я никогда не смогу описать свои чувства, – что я испытала, когда отец упал передо мной на колени!
– О прекрасное подобие твоей погубленной матери! О все, что осталось от самой несчастной из женщин! Узри же отца у своих ног: отца, который низко склонил голову и умоляет тебя не ненавидеть его! О воплощение моей почившей жены, поговори же со мной от ее имени и скажи, что раскаяние, разрывающее мою душу, мучает меня не напрасно!
– Ах, встаньте, встаньте, мой любимый отец! – вскричала я, пытаясь поднять его. – Я не могу этого видеть! Не нарушайте же закона природы, встаньте и благословите свою коленопреклоненную дочь!
– Сам я не осмеливаюсь сделать это, поэтому да благословит тебя Бог, дитя мое!
И он встал, нежно обнял меня и добавил:
– Я вижу, вижу, что ты – воплощение доброты, терпения и нежности. Мне не следовало бояться тебя, ведь в тебе есть все, чего может пожелать любящий отец! Я попытаюсь научиться не испытывать такой острой боли при виде тебя. Вероятно, придет время, когда я возрадуюсь, что у меня есть такая дочь! А сейчас я должен остаться один на один с теми страшными мыслями, что томят и терзают меня. Прощай, дитя мое. Не сердись, что я не могу побыть с тобой. О Эвелина! Твое лицо… Твой вид ранит меня в самое сердце, будто кинжал, – ведь именно так выглядела твоя мать, именно так…
Слезы, казалось, душили его. Он махнул рукой и ушел бы, но я остановила его и воскликнула:
– Ах, сэр, вы так скоро покинете меня? Я снова сирота? О мой дорогой, мой давно утраченный отец, не оставляйте меня, молю! Пожалейте свою дочь и не лишайте ее родителя! Ведь она так надеялась, что вы позаботитесь о ней!
– Ты не знаешь, чего просишь! Я едва не схожу с ума, моя душа словно разрывается на тысячи кусочков! Позволь же мне уйти! Но не считай, будто я недобр к тебе, думай о своем отце настолько хорошо, насколько сможешь. Лорд Орвилл – благородный человек: я верю, что он сделает тебя счастливой.
Затем, снова обняв меня, он добавил:
– Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя! Да благословит тебя Господь, моя Эвелина! Постарайся полюбить… по крайней мере хотя бы не ненавидеть меня – и отведи в своем сердце уголок для своего отца.
Я не могла говорить, я стояла на коленях и целовала его руки. Еще больше разволновавшись, он снова благословил меня и поспешил прочь, оставив меня всю в слезах.
О сэр, ведь вы так добры! Уверена, вы посочувствуете вашей Эвелине, пережившей такой тяжелый разговор! Я молю Бога, чтобы Он принял раскаяние моего отца и возвратил ему душевный покой!
Когда я пришла в себя и вернулась в гостиную, там ждал лорд Орвилл. Он очень беспокоился за меня. Последовала новая волнительная сцена, хоть и совсем другого толка. Этот благороднейший из людей, как рассказал мистер Макартни, настоял, чтобы та, кого так долго называли мисс Белмонт, считалась моей настоящей сестрой и второй наследницей моего отца, хотя ни по закону, ни по справедливости с ней не должны были бы обращаться, как с дочерью сэра Джона Белмонта.
Ах, лорд Орвилл! Всю свою грядущую счастливую жизнь я посвящу тому, чтобы лучше любых слов выразить глубокую благодарность за вашу невероятную доброту и величие духа!