Ваше письмо, сударыня, стало для меня источником тревоги, и я смотрю в будущее с ужасом, не смея надеяться, что источник этот иссякнет. Я не хотел бы оспаривать мнение вашей светлости, да и не могу этого сделать иначе, как прибегнув к доводам, подобающим скорее затворнику, не знающему жизни вне стен своей кельи, нежели человеку, подходящему на роль опекуна (в наш век!) для юной и наделенной всеми достоинствами девицы. И все же, раз вы ко мне обратились, мне следует объясниться и постараться обосновать мотивы, которыми я до сих пор руководствовался.
Мать этой милой девочки – которую погубили ее собственная неосмотрительность, жестокосердие мадам Дюваль и подлость сэра Джона Белмонта – некогда была любимицей моего сердца, как сейчас ее дочь. Я буду любить, оплакивать и чтить память покойной, пока моя собственная память мне не изменит. В тот роковой день, когда ее нежная душа покинула свое земное пристанище, незадолго до того, как несчастная испустила последний вздох, я торжественно поклялся, что ее дитя, если оно выживет, не будет знать иного отца и покровителя, кроме меня или ее законного мужа.
Вы, разумеется, не думаете, сударыня, что мне было трудно придерживаться этого обещания и не выдвигать никаких требований к сэру Джону Белмонту. Как мог я по-отечески любить бедняжку и при этом не испытывать отвращения к ее погубителю? Разве мог я отдать в руки того, кто так низко предал свою жену, беспомощного и невинного ребенка, который, родившись при таких несчастливых обстоятельствах, заслуживал самого нежного сочувствия?
На протяжении многих лет при одном только упоминании имени этого человека я почти забывал о христианских чувствах и едва сдерживался, чтобы не возненавидеть его. И все же я не стремился и не хотел лишать сэра Джона Белмонта дочери, если бы он только с раскаянием или хотя бы из гуманности попытался стать менее недостойным такого благословения. Однако сэру Джону неведомы родительские чувства, и он с жестоким равнодушием ни разу даже не поинтересовался о том, жива ли бедная сирота, хотя плачевное положение его погубленной жены было ему слишком хорошо известно.
Вы спрашиваете, каковы мои намерения. Должен признать, они таковы, что едва ли встретят одобрение вашей светлости. Ведь хотя я иногда и подумывал представить Эвелину ее отцу и потребовать того, что ей причитается по закону, я все же считал такой шаг унизительным и одновременно боялся его. Унизительно было бы столкнуться с отказом, но при этом я боялся, как бы сэр Джон не согласился!
Леди Белмонт, будучи твердо уверена, что скоро умрет, часто и настоятельно просила меня, если родится девочка, не оставлять сиротку на попечение человека настолько неподходящего, чтобы заниматься ее воспитанием. Она умоляла, в случае если отец настоятельно потребовал бы отдать ребенка ему, увезти девочку за границу и надежно спрятать ее от сэра Джона, пока его чувства и поведение не переменятся настолько, чтобы ему можно было доверить дочь. Она часто повторяла: «Если бедная малютка хоть в чем-то будет похожа на свою мать по характеру, то под вашей защитой она ни в чем не будет нуждаться». Увы! Сама она, едва покинув мой дом, немедленно оказалась ввергнута в пучину несчастий, поглотившую ее душевный покой, репутацию и жизнь.
Пока Эвелина была ребенком, я строил тысячу планов, чтобы защитить ее законные права, но тысячу раз отвергал их. Я разрывался между желанием восстановить справедливость и пониманием, что, наделив девочку состоянием, я подверг бы опасности ее душу. Однако, когда начал складываться ее характер и проявились ее склонности, мои сомнения развеялись. Мой путь показался менее тернистым и запутанным, я думал, что смогу отличить верную тропу от ложной. Когда я наблюдал за безыскусной искренностью и простотой Эвелины, когда я видел, что это бесхитростное и невинное создание почитает весь мир вокруг таким же безгрешным и бескорыстным, как и она сама, а ее сердце открыто для любви, сострадания и искусства, – тогда я польстил себе, решив, что следуя своему собственному желанию, я тем самым обеспечиваю ее благополучие. Ведь допустить, чтобы она подверглась многим неизбежным опасностям, оказавшись под кровом беспринципного распутника – совсем одна, без опеки матери или другой благоразумной здравомыслящей женщины, – это все равно что своими руками средь бела дня толкнуть ее в пропасть. Поэтому мой план заключался не только в том, чтобы воспитывать и любить Эвелину, как свою собственную дочь, но и завещать ей свое небольшое состояние и вверить ее какому-нибудь достойному человеку, с которым она смогла бы прожить жизнь в мире, покое и радости, не запятнав себя пороком, глупостью или тщеславием.
Но довольно о прошлом. Таковы были мотивы, которыми я руководствовался, и я надеюсь, что они не только объяснят, но и оправдают мое поведение. Теперь остается лишь поговорить о будущем.
И тут, разумеется, я осознаю трудности, которые я почти отчаялся преодолеть так, как мне бы того хотелось. Я испытываю глубочайшее уважение к мнению вашей светлости и мне очень больно вам возражать. И все же я хорошо знаю, как вы добры, и смею надеяться, что смогу привести доводы, способные убедить вас в том, что это юное создание скорее обретет счастье, живя в уединении, нежели вращаясь в вихре разгульной светской жизни. Но стоит ли мне утомлять вашу светлость бесплодными увещеваниями? Увы! Какие мои аргументы, какие резоны способны повлиять на такую женщину, как мадам Дюваль? Необузданность ее нрава так пугает меня, что я боюсь и пытаться: она слишком невежественна, чтобы прислушаться к наставлениям, слишком упряма, чтобы внять мольбам, и слишком глупа, чтобы согласиться с доводами рассудка.
Поэтому я не стану вступать в спор, от которого не жду ничего, кроме склок и оскорблений. Пытаться просветить ум настолько испорченный предубеждениями, настолько рабски приверженный неистовым и грубым страстям, – все равно что обсуждать звук с глухим и цвет со слепым. Так как мадам Дюваль не привыкла подчиняться, увещевания лишь ожесточат ее, а возражения разъярят. Поэтому я вынужден уступить, пусть и неохотно, и теперь постараюсь приложить все усилия, чтобы дело закончилось для моей девочки наиболее счастливым образом и как можно меньше ранило ее чувствительную душу.
Поэтому я решительно против судебного процесса.
Сможете ли вы, моя дорогая сударыня, простить старику его откровенность, если я признаюсь: я крайне удивлен, что вы могли хотя бы на мгновение прислушаться к плану затеять процесс столь публичный, столь вульгарный, столь несовместимый с женской деликатностью? Я уверен, ваша светлость недостаточно все обдумали. Было время, когда я в самом деле предлагал, нет, даже сам пытался оправдать леди Белмонт и доказать миру, что пострадала она из-за чужой несправедливости, а отнюдь не по собственной вине. Но тогда во всякой помощи и поддержке мне было отказано. Как больно ранит меня запоздалое негодование мадам Дюваль, когда я вспоминаю о страданиях ее дочери! Мадам Дюваль была глуха к голосу Природы, хотя охотно прислушивается к голосу Честолюбия.
Я никогда не соглашусь, чтобы моя дорогая застенчивая девочка оказалась в центре всеобщего внимания, будучи вовлечена в скандальную тяжбу. Тяжбу, которая сделает ее жертвой дерзкого любопытства, неуместных догадок и язвительных насмешек. И все ради чего? Чтобы заполучить богатство, в котором она не нуждается, чтобы удовлетворить тщеславие, которого она не испытывает. Дочери – выступить против отца! Нет, сударыня, как бы стар и немощен я ни был, я бы скорее сам увез Эвелину на край света, даже зная, что не переживу этого путешествия!
Если бы на подобный шаг решилась ее несчастная мать, то ею двигали бы совсем иные мотивы: все ее земное счастье было разрушено, жизнь стала для нее обузой, ее доброе имя, которое она с детства привыкла ценить превыше всего, было опорочено. Поэтому все, на что она могла надеяться – это защитить свою честь и подтвердить законное происхождение своего ребенка. Но и этого последнего утешения леди Белмонт была лишена!
Не прибегнуть ли к менее жестким мерам? Раз уж это неизбежно, попытайтесь воззвать к сэру Джону Белмонту, но что до судебного иска – надеюсь, я никогда больше о нем не услышу.
С мадам Дюваль любая мольба о деликатности будет напрасной; здесь нужны доводы, более доступные для ее понимания. Поэтому я не буду говорить о неприличии ее замысла, но попытаюсь доказать его бесполезность. Покорнейше прошу сообщить ей, что подобный план только перечеркнет ее же собственные стремления, ведь если начнется судебный процесс и даже если он решится в пользу Эвелины, сэр Джон Белмонт по-прежнему будет в своем праве лишить ее внучку наследства – а если его разозлить, именно так он и поступит.
Лучше всего для мадам Дюваль будет ничего не предпринимать. Из-за их с сэром Джоном многолетней взаимной неприязни вмешательство с ее стороны приведет только к спорам и вражде. И мне бы не хотелось, чтобы Эвелина о себе заявляла, пока ее не призовут. Что до меня, я решительно воздерживаюсь от какого бы то ни было участия в этом деле. Я, конечно, постараюсь в меру своего разумения помогать советами, но у меня нет ни желания, ни сил лично общаться с этим человеком.
Я считаю, что сэр Джон с бо́льшим уважением отнесется к посланию от вашей светлости, нежели от кого бы то ни было еще. Посему я надеюсь, что для начала вы сами возьмете на себя труд написать ему. Когда сэр Джон пожелает увидеться с Эвелиной, я передам с ней посмертное письмо от его многострадальной жены – если эта встреча все же состоится.
Намерения Брэнгтонов, предложивших этот план, очевидно корыстны. Они надеются, обеспечив Эвелине состояние ее отца, убедить мадам Дюваль отписать им свое собственное. В этом, однако, они наверняка заблуждаются. Ведь мелкие умы стремятся облагодетельствовать тех, кто и без того богат, и поэтому чем меньше внучке нужны ее деньги, тем охотнее мадам Дюваль их ей завещает.
Мне остается добавить лишь одно: я торжественно поклялся леди Белмонт, что ее дитя признают не иначе, как только вместе с матерью, и слова своего я не нарушу. Остаюсь с глубочайшим почтением покорнейшим слугой вашей светлости,