Мне немного грустно писать о наших последних приключениях в Лондоне. Однако, поскольку этот день весь посвящен лишь сборам и приготовлениям к отъезду и поскольку мне вскоре будет больше не о чем писать, пожалуй, мне стоит сегодня же закончить мой столичный дневник. Надеюсь, когда он целиком окажется у вас, вы, мой дорогой сэр, пришлете мне в Говард-Гроув свои наблюдения и замечания.
Около восьми часов мы поехали в Пантеон. Меня просто поразила красота этого здания, оно превзошло все мои ожидания и домыслы. И все же оно скорее походит на часовню, нежели на место для развлечений. Хотя меня и очаровало великолепие залы, я не могла быть там так же весела и беспечна, как в садах Ранела. В Пантеоне есть что-то, что скорее внушает трепет и торжественность, нежели вызывает смех и радость. Но, возможно, он производит такое впечатление лишь на неискушенных посетителей вроде меня.
Мне следовало упомянуть, что наша компания состояла только из капитана и миссис и мисс Мирван. Мадам Дюваль осталась в городе, о чем, признаться, я не сожалею.
В Пантеоне было очень людно, но первым нам повстречался сэр Клемент Уиллоби. Он подошел в своей обычной фамильярной манере и оставался с нами на протяжении всего вечера. Мне было крайне неловко в его присутствии, ведь я не могла ни смотреть на него, ни слушать, что он говорит, не вспоминая происшествие в экипаже. Однако, к моему крайнему удивлению, он-то на меня смотрел без малейшего смущения. При том, что ему следовало бы покраснеть при мысли о своем поведении! Право, я уже жалею, что простила его, ведь в противном случае он не осмелился бы больше обращаться ко мне.
Концерт был очень хорош, но все вокруг так много болтали, что было плохо слышно. Я прямо-таки поражена, как редко музыке внимают в тишине: хотя публика и делает вид, что восхищается, на самом деле никто не слушает.
Лорда Орвилла мы увидели, только придя в чайную. Это большая подвальная комната с низким потолком, и служит лишь для того, чтобы подчеркнуть великолепие верхних залов. Лорд Орвилл сел рядом с нами. Он был в большой компании, состоявшей в основном из дам, но среди джентльменов, сопровождавших их, я заметила мистера Ловела.
Я никак не могла решить, следует ли мне поблагодарить лорда Орвилла за то, что он великодушно оградил меня от новых дерзостей этого человека. Я подумала, что раз он, по всей видимости, не был против, чтобы миссис Мирван рассказала мне (и только мне) о предпринятых им шагах, чего доброго, он сочтет меня неблагодарной, если я промолчу. И все же я могла бы и не утруждаться этими размышлениями, потому что у меня не было ни тени возможности сказать что-либо, что бы не услышал сэр Клемент. Напротив, он вел себя так назойливо и нагло, что я ни к кому не могла обратиться: едва я пыталась что-то сказать, он тут же наклонялся ко мне, демонстрируя, что внимательно слушает, как если бы я обращалась только к нему. При этом я ни разу на него не взглянула и ни за что не стала бы с ним разговаривать.
Сама миссис Мирван, хоть и не знала о поведении сэра Клемента после оперы, говорит, что не пристало молодой девушке так часто появляться вместе с одним и тем же джентльменом на публике. И что, если бы мы задержались в городе подольше, она бы постаралась объяснить капитану, как неприлично позволять сэру Клементу всюду нас сопровождать. Ведь сэр Клемент, несмотря на всю свою бесцеремонность, не мог бы постоянно быть при нас, если бы капитан так не дорожил его обществом.
За одним столом с лордом Орвиллом сидел джентльмен (я называю его так только потому, что он действительно сидел с ним за одним столом), который, едва я села, пристально уставился на меня. Он не отводил глаз на протяжении всего времени, что мы пили чай, несмотря на мое очевидное неудовольствие. Я очень удивилась, что человек, чья дерзость была так оскорбительна, мог оказаться в одной компании с лордом Орвиллом. Я, конечно же, сочла этого человека невоспитанным невежей. Моя догадка, как мне показалось, бесспорно подтвердилась, когда он спросил у сэра Клемента Уиллоби громким шепотом (такая манера крайне неприятна и огорчительна для находящихся рядом людей):
– Ради всего святого, Уиллоби, кто это очаровательное создание?
Я смотрела в другую сторону, но внимательно прислушивалась в ожидании ответа. Каково же было мое удивление, когда сэр Клемент отозвался:
– Сожалею, но ничем не могу помочь вашей милости, ибо я пребываю в таком же неведении, как и вы.
«Ваша милость»! Как странно! Чтобы благородный человек, с раннего детства, по всей видимости, привыкший к лучшему в королевстве обществу, мог быть настолько лишен хороших манер, какими бы несовершенными ни были его моральные убеждения и принципы! Даже сэр Клемент казался скромным по сравнению с этим господином.
Во время чая разговор зашел о последних событиях светской жизни, моде и развлечениях. В беседу постепенно включились сидящие за обоими столами. Все началось с того, что сэр Клемент поинтересовался у меня и мисс Мирван, оправдал ли Пантеон наши ожидания.
Мы обе охотно подтвердили, что он их далеко превзошел.
– Ну да, конечно, – встрял капитан, – так они и признаются, что им не понравилось! Им же нравится все подряд, главное, чтобы было модно! Иначе, ручаюсь, они бы заявили, что нет места скучнее в целом свете.
– Неужели у этого здания не найдется ни единого достоинства, способного умерить ваше неодобрение? – возразил лорд Орвилл. – Разве ваш глаз, сэр, не подметил ничего, что говорило бы в пользу Пантеона?
– Глаз! – вскричал лорд (я не знаю его имени). – Есть ли тут глаз, которому понравится смотреть на мертвые стены и статуи, когда вокруг такие божественные живые создания – лишь ими и можно восхищаться!
– О, безусловно, – согласился лорд Орвилл, – только безумец предпочел бы безжизненную симметрию архитектуры, как бы прекрасна она ни была по замыслу и пропорциям, с живым природным очарованием. Но сегодня ни то, ни другое не проигрывает, находясь рядом, – ведь глаз может радоваться одновременно и непревзойденному искусству, и природному совершенству.
– Допускаю, милорд, – отвечал сэр Клемент, – что бесстрастный философ может трезвым взглядом смотреть и на то и на другое в равной степени внимательно, не подвергаясь ни малейшей опасности. Но если сердце не столь хорошо защищено, оно склонно вмешиваться, так что все предметы становятся для нашего глаза скучными и безжизненными, кроме одного-единственного.
– Ну-ну, – вскричал капитан, – вы можете говорить что угодно об этом вашем глазе, – кстати, если на то пошло, у вас их два, и все мы знаем, что оба они косят в одну сторону.
– Я далек от того, – сказал лорд Орвилл, – чтобы оспаривать магнетическую силу красоты, которая неодолимо притягивает и влечет всякого, у кого есть душа и чувства. Я рад признать, что хоть у нас теперь и нет богов, для которых возводятся храмы, подобные этому[60], зато нам посчастливилось наслаждаться обществом богинь, пред которыми мы все охотно преклоняемся.
И лорд Орвилл шутливо отвесил дамам нижайший поклон.
– Да уж, богини как они есть, – сострил капитан, – ведь смотреть на них – смертельно дорогое удовольствие. Хотел бы я знать, что ж в них такого можно увидеть, за что стоило бы заплатить полгинеи!
– Полгинеи! – вскричал незнакомый лорд. – Да я бы отдал половину своего состояния за возможность полюбоваться лишь на одну из них, но только по своему выбору. И, скажите на милость, как еще лучше употребить деньги, нежели потратить их на хорошеньких женщин?
– Если леди, приехавшие с капитаном, снисходительны к его речам, я думаю, мы тоже его простим, – молвил сэр Клемент.
– В таком случае, вы рассчитываете, и не без оснований, на доброту, присущую их полу, – сказал лорд Орвилл. – Но что до дам, прибывших с капитаном, они легко его простят, ведь они безупречны – их невозможно задеть.
– У них чертовски большое самомнение, если они и впрямь во все это верят, – буркнул капитан. – Как бы то ни было, не будете ли любезны просветить меня, – ведь вы, кажись, люди знающие, – как поразвлечься в этом вашем Пантеоне тому, кто уже достаточно насмотрелся на хорошенькие мордашки?
Все рассмеялись, но никто не ответил.
– Так я и думал, – продолжал капитан, – вот вы и сели на мель! Никто из вас не может ответить на мой вопрос. Я вынужден заключить, что вы все приехали сюда, только чтобы поглазеть на хорошеньких девчонок! Хотя, если на то пошло, половина из них страшны, как смертный грех. Что до остальных, сдается мне, их смазливость – не Господних рук дело.
– Зачем сюда приехали леди, сэр, не нам решать, но, что до джентльменов, безусловно, мы здесь только для того, чтобы любоваться ими, – вставил мистер Ловел, потупившись и оправляя рюши на манжетах.
– Если я не ошибаюсь, – вскричал капитан, вглядываясь в его лицо, – вы тот самый молодчик, которого мы недавно видели в театре, на пьесе «Любовь за любовь», э?
Мистер Ловел поклонился.
– Тогда, джентльмены, – продолжил капитан, громко расхохотавшись, – я расскажу вам презабавную историю: когда спектакль закончился, он спросил, – чтоб мне провалиться, – вот так прямо и спросил! – что это была за пьеса! Ха-ха-ха!
– Сэр, – запростестовал мистер Ловел, краснея, – если бы вы были так же привычны к столичной жизни, как я, – а я полагаю, это не совсем так, – сдается мне, вы бы не усмотрели тут ничего смешного: это ведь дело обычное.
– Обычное? Вы говорите, обычное? – повторил капитан. – Тогда, черт возьми, таких пустоголовых парней надо отправлять в школу и хорошенько воспитывать розгами, а не позволять шляться по театрам! Да в наше время только в пьесах и осталась крупица здравого смысла, а что до остальных этих ваших публичных увеселений, то я, знаете ли, за все вместе взятые и гроша бы ломаного не дал.
И он щелкнул пальцами.
– А раз уж речь о том зашла, возьмем эти ваши оперы – ну-с, а о них вы что скажете?
Лорд Орвилл, который смог бы ответить лучше прочих, судя по всему, счел, что не стоит спорить с капитаном о предмете, который тот не знал и не любил, и, повернувшись к нему, сказал:
– Дамы молчат; похоже, мы полностью завладели беседой и этим навредили скорее себе, чем им. Но, – добавил он, обращаясь ко мне и мисс Мирван, – я очень хочу узнать мнение этих молодых леди, для которых столичные увеселения все еще наверняка в новинку.
Мы обе пылко заявили, что получили огромное, если не величайшее в жизни, удовольствие от оперы. Но лучше бы мы смолчали, потому что раздосадованный капитан разразился гневной тирадой:
– Что толку спрашивать девчонок? Да они сами не знают, чего хотят. Спросите их о каком угодно так называемом развлечении, и они наверняка скажут, что это, дескать, полный восторг! Они как стая попугаев, повторяют заученные фразы, долдонят всегда одно и то же. Но спросите у них, как им нравится печь пудинги и пироги, и, будьте уверены, вы поставите их в тупик. Что до оперы, то я не желаю больше слышать, будто им по душе такая чушь! А ты, Молл, – тут капитан повернулся к своей дочери, – коли ты ценишь мое расположение, впредь даже не смей высказывать свое ценное мнение мне в лицо, дерзкая девчонка! В мире и без тебя достаточно дур. Нечего моей дочери изображать из себя светскую фифу! Позор, что оперы до сих пор не отменили; будь моя воля, я б хорошенько наподдал всем магистратам этого города за этакое попустительство! Если хочешь что-то похвалить, так изволь, похвали пьесу, потому что я сам их люблю.
Этот упрек заставил нас обеих замолчать до конца вечера. На протяжении нескольких минут казалось, что все остальные тоже потеряли дар речи, пока мистер Ловел, не желая упустить возможность уязвить капитана в ответ, заметил:
– Действительно, сэр, что может быть естественнее, чем предпочитать то, к чему привык. Думаю, из всех здешних развлечений ничто так не роднит нас с провинцией, как пьесы. В каждой деревне найдется свой амбар и свои комедианты, лицедействовать можно где угодно. Нигде так не стираются границы между нами и всяким сбродом, как на спектаклях, где все сидят вперемешку.
Пока капитан пытался сообразить, что имеет в виду мистер Ловел, лорд Орвилл, видимо, не желая, чтобы тот понял намек, сменил тему, заговорил о музее Кокса и спросил, что собеседник о нем думает.
– Думаю! – ответил капитан. – Я думаю, что о нем и думать нечего. Терпеть не могу безделушки! По мне, так они подходят разве что мартышкам, хотя, скажу я вам, даже им следовало бы воротить нос от такой ерунды.
– Можем ли мы узнать мнение вашей светлости? – полюбопытствовала миссис Мирван.
– Механизмы – удивительные изобретения; досадно, что их не применяют с большей пользой, – отвечал лорд Орвилл. – Их выставляют просто на потеху, что лишает их всякой познавательной или иной ценности. Зрелище столь впечатляющее заставляет сожалеть, что столько труда и изобретательности не нашли лучшего применения.
– По правде сказать, – встрял капитан, – во всем этом огромном городе, полном самого разномастного народу, нет ни одного места, кроме театра, в котором человеку, то бишь настоящему мужчине, не стыдно показаться. Давеча меня затащили на ридотто – но ручаюсь, в другой раз меня туда не скоро заманят. У меня прямо ум за разум зашел, как если бы матросы моего корабля вдруг превратились во французов. Или вот взять еще эти ваши знаменитые сады Ранела, о которых столько судачат – ну и скукотища ж там! Хуже места не найти.
– В Ранела скучно! Сады Ранела скучны?! – послышалось со всех сторон, и все дамы, словно сговорившись, воззрились на капитана с ироничным презрением.
– Что до Ранела, – изрек мистер Ловел, – бесспорно, место плебейское, но плебейским вкусам не отвечает. Требуется некоторое знание светской жизни и немного – d’un vrai goût[61], чтобы отдать им должное. Те, чьи знакомства и так далее не из les gens comme il faut[62], не могут почувствовать ничего, кроме ennui[63] в таком месте, как Ранела.
– Ранела! – вскричал незнакомый лорд. – О, это чудеснейшее место на свете или, по меньшей мере…
– Ах вы негодник! – воскликнула хорошенькая, но жеманная юная леди, легонько стукнув его веером. – Не говорите так! Я знаю, что вы хотите сказать, но, право же, я немедленно от вас отсяду, раз вы такой испорченный!
– Кто бы смог, сидя рядом с вами, остаться скромником, когда одного взгляда на вас достаточно, чтобы забыть – или пожелать забыть – о добродетели?
– Фи, милорд, – отвечала она, – вы в самом деле невыносимы! В ближайшие семь лет я вам и слова не скажу.
– Ну и метаморфоза! – воскликнул лорд Орвилл. – Да вы так превратите его милость в благочестивого старца.
– Семь лет! – запротестовал тот. – Дорогая сударыня, скажите лучше, что перестанете разговаривать со мной через семь лет, и я постараюсь подчиниться вашей воле.
– Очень хорошо, милорд, – отвечала юная леди, – прошу, назначьте день, когда мы перестанем разговаривать друг с другом, и я обещаю согласиться.
– Вы же знаете, дорогая сударыня, – промолвил лорд, прихлебывая чай, – что я жив, лишь когда вас вижу.
– О да, милорд, я всегда это знала. Но я начинаю опасаться, не опаздываем ли мы в Ранела.
– О нет, сударыня, – отвечал мистер Ловел, взглянув на часы, – сейчас всего десять с небольшим.
– Только-то! Тогда мы как раз успеем.
Все дамы встали и заявили, что им пора.
– Какого черта вы собираетесь в Ранела так поздно ночью? – вскричал капитан, опершись обеими руками о стол.
Дамы переглянулись и улыбнулись.
– В Ранела? – воскликнул незнакомый лорд. – Ну да, и, надеюсь, вы тоже едете, ведь не можем же мы обойтись без ваших спутниц.
– Я? Еду в Ранела? Да будь я…
Теперь поднялись уже все, и незнакомый лорд, подойдя ко мне, спросил:
– Но вы-то поедете?
– Нет, милорд, полагаю, что нет.
– О, вы не можете, вы не должны быть так жестоки!
Тогда он взял меня за руку, рассыпаясь в любезностях и комплиментах, как если бы я была богиней, а он – поклоняющимся мне язычником. Я отняла руку, как только смогла, но он то и дело завладевал ею снова, к вящей моей досаде. Мне стало вдвойне неприятно, тем более что лорд Орвилл не сводил с нас внимательного серьезного взгляда, и я совсем смешалась.
В самом деле, мой дорогой сэр, со стороны незнакомого лорда было большой вольностью вести себя со мной так фамильярно – как это недостойно его титула! Что до сэра Клемента, то он, по-видимому, сильно расстроился.
Все старались уговорить капитана поехать с ними в Ранела, а незнакомый лорд шепнул мне, что необходимость расстаться со мной разрывает ему сердце.
Во время этой беседы подошел мистер Ловел и, изобразив удивление, поклонился мне и спросил, как я поживаю, клянясь честью, что только что меня заметил, иначе засвидетельствовал бы свое почтение ранее.
Хотя его любезность явно напускная, я все же была очень рада убедиться, что мне больше нечего его бояться.
Капитан, конечно же, и слушать ничего не хотел: разъяренный настойчивыми уговорами, он поклялся, что скорее отправился бы в Калькуттскую черную дыру[64], нежели в развлекательные сады.
– Но если леди поедут пить чай в Ранела, вы можете рассчитывать, что мы проводим их домой и почтем за честь о них позаботиться, – предложил незнакомый лорд.
– Может, оно и так, – буркнул капитан, – но вот что я вам скажу: если сегодня они поедут куда-то еще, то, значит, завтра весь день просидят взаперти.
Мы немедленно заявили, что готовы отправиться домой.
– Мы просим не за вас, а за себя, – настаивал лорд. – Если у вас есть хоть капля милосердия, вы не будете столь жестоки и не откажете нам! Мы молим вас лишь продлить наше счастье на несколько минут – это такое маленькое одолжение с вашей стороны и такое большое благодеяние для нас!
– А теперь послушайте меня: нечего так льстить этим девчонкам, ведь они все примут за чистую монету, – угрюмо заявил капитан. – Что до Молл, то она недурна, хотя и ничего особенного. И нос у нее курносый, хоть, может, вы и скажете, что это последний писк моды. А та, другая, – ну да, она бела и румяна, но что с того? Ручаюсь, она увянет так же быстро, как и ее товарки.
– Ну кому еще при виде таких прелестниц пришли бы в голову подобные слова? – воскликнул лорд.
– Понятия не имею, кому, – отвечал капитан, – и, по правде сказать, мне все равно. Я не собираюсь подражать этим ветреникам, у которых и душа-то ненастоящая. Да будь я французом, я и то так не стыдился бы своих соотечественников; и как по мне, они с лягушатниками одного поля ягоды. Даже моряки того гляди заговорят на этой тарабарщине, и ни один юнга не покажется на палубе без парика и шпаги[65].
– Хи-хи-хи, честью клянусь, – вскричал мистер Ловел, – вы, морские волки, очень уж сурово судите!
– Сурово! Ей-богу, ничего подобного! Если вкратце, то эти ваши мужчины, как они себя называют, ничем не лучше обезьян, а что до женщин, то они просто куклы. Вот теперь вы знаете мое мнение на этот счет. Доброй ночи!
Дамы, которым не терпелось уехать, откланялись и отбыли вместе с сопровождавшими их джентльменами, кроме того незнакомого лорда и лорда Орвилла, который остался, чтобы расспросить миссис Мирван о нашем грядущем отъезде из города. Затем, в свойственной ему учтивой манере попрощавшись с каждым из нас, он ушел. Я отметила, что он был необычно серьезен.
Незнакомый лорд задержался на несколько мгновений дольше. Все это время он осыпал меня бессчетными комплиментами, из-за чего я плохо расслышала, что именно сказал лорд Орвилл. Меня это огорчило, тем более что мне показалось, будто бы он недоволен повышенным вниманием ко мне незнакомца.
В фойе, где мы должны были ожидать экипаж, меня проводили этот джентльмен и сэр Клемент Уиллоби – помешать этому я никак не могла. Когда слуга объявил, что карета подана, хотя сэр Клемент и предложил мне руку (и я бы предпочла воспользоваться его услугами), незнакомый лорд бесцеремонно оттеснил его. Сэр Клемент, крайне раздосадованный, повел к экипажу миссис Мирван.
Как же удивительно различаются характеры и манеры людей, к какому бы сословию они ни принадлежали, какое бы положение ни занимали! Лорд Орвилл неизменно вежлив со всеми без исключения и так скромен и непритязателен, как если бы никогда не вращался в самых высших кругах и знать не знал о своих бессчетных достоинствах. Тот второй лорд, хоть и расточает комплименты и не скупится на высокопарные речи, на самом деле, как мне кажется, совершенно невоспитан. Он готов докучать каждой даме, которой не повезло ему приглянуться. Он нагл и дерзок, держится высокомерно с мужчинами и непозволительно вольно с женщинами. Он считает, что его высокое положение дает ему право обращаться к людям с фамильярностью, которая граничит с грубостью.
Когда мы вернулись домой, все были в дурном настроении. Вечернее развлечение не понравилось капитану, а его неудовольствие расстроило всех остальных.
Я полагала, что на этом свое письмо и закончу, но, к моему большому удивлению, нам только что нанес визит лорд Орвилл. По его словам, он зашел, чтобы засвидетельствовать нам свое почтение перед нашим отъездом, и задал множество вопросов касаемо нашего возвращения. Когда же миссис Мирван сообщила ему, что мы уезжаем в деревню насовсем, он выразил сожаление в словах столь любезных, столь лестных и искренних, что я сама чуть было не загрустила. Если бы я немедленно отправлялась в Берри-Хилл, я, конечно же, только радовалась бы. Но теперь, когда к нам присоединились этот капитан и мадам Дюваль, признаюсь, пребывание в Говард-Гроув едва ли доставит мне удовольствие.
Еще до того, как лорд Орвилл отбыл, явился сэр Клемент Уиллоби. Таким серьезным я его еще не видела; он несколько раз пытался тихо поговорить со мной и заверить меня: он, дескать, сожалеет о произошедшем в экипаже, но только потому, что я расстроилась. Однако я была не в духе и не могла выносить его поддразнивания. И все же он так старательно обхаживал капитана, что тот дружески пригласил его в Говард-Гроув. Сэр Клемент просиял, и как раз в этот момент лорд Орвилл откланялся.
Без сомнений, его возмутило это неуместное и невежливое проявление расположения к сэру Клементу. Действительно, это было очень дурно: звать сэра Клемента при лорде Орвилле, в то время как последний приглашен не был! Я так огорчилась, что, как только первый гость распрощался, покинула комнату – и не спущусь, пока сэр Клемент не уйдет.
Лорд Орвилл не может не замечать его неутомимых попыток снискать мое расположение, и разве эта нелепая любезность капитана Мирвана не дает повода предполагать, будто бы все одобряют такое поведение сэра Клемента? Эта мысль вызывает у меня невыразимую тревогу, и все же я не в силах думать ни о чем другом.
Прощайте, мой дражайший сэр. Пожалуйста, напишите мне незамедлительно. Как много длинных писем породили эти короткие две недели! Возможно, больше, чем я напишу за всю оставшуюся жизнь! Боюсь, я вас утомила, но наконец вы сможете отдохнуть, ведь впредь рассказывать мне будет почти не о чем.
А теперь, уважаемый сэр, при всех безрассудствах и несовершенствах, о которых я так честно поведала, сможете ли вы с прежней неизменной добротой позволить мне подписаться вашей покорной и любящей Эвелиной?