Я появился на свет в 1930 году в Шанхае и все детство провел там вместе с родителями-англичанами. Войну я пережил в японском лагере для интернированных, о чем подробно рассказал в романе «Империя Солнца».

В Англии я оказался только в 1946 году. Отец остался в Шанхае, так что приехал я с матерью и младшей сестренкой. Помню, как стоял у борта бывшего военно-транспортного корабля, на котором мы плыли из Китая, и глядел, как он входит в Саутгемптонский порт. Помню свое потрясение: я был убежден, что мы приплыли не в ту страну.

Из своих детских книг я вынес совсем другой образ Англии. Она представлялась мне счастливым, залитым солнцем краем, где почти нет городов, а есть только бесконечные зеленые холмы, поля и заросшие плющом часовни. Краем, где почти все живут в достатке. А здесь все было какое-то серое, мрачное, холодное – совсем не такое, как в моих книгах. Никаких зеленых лугов под ясными небесами, как на полотнах Констебла. Только грязные серые переулки Саутгемптона да тяжело нависшие серые тучи. Даже солнце казалось сероватым, и постоянно шел дождь. Но я-то приехал из жаркой страны, где туч вообще не было, а субтропический ливень в Шанхае – это совсем не то же самое, что холодный дождь, донимавший Саутгемптон в 1946 году.

Шанхай представлял собой нечто среднее между Лас-Вегасом и Древним Римом. Его переполняли американские авто и американское безудержное веселье. А теперь я глядел с палубы корабля на совсем другую страну, такую бедную и суровую. До этого дня я ни разу не видел английских машин, и те, что стояли в порту, были похожи на самоходные тележки для угля.

В Саутгемптоне мы сели на поезд и отправились в Лондон. Я вспоминаю, как ехал по его улицам и глядел на разруху вокруг – целые районы бомбежками буквально сровняло с землей, отчего казалось, что весь город лежит в руинах. И люди были ему под стать: сломленные, уставшие, бледные и истощенные. Они выглядели так, словно пережили тяжелейшую оккупацию. Те, с кем мне довелось познакомиться, говорили так, словно победили в войне. А выглядели так, будто проиграли.

Из Лондона мы уехали в Бирмингем, к родителям матери. Там вообще не видно было солнца из-за клубов угольного дыма, изрыгаемых каждой трубой в городе. Люди не могли думать ни о чем, кроме крошечных порций сливочного масла и тушеного мяса, которые получали раз в неделю. После трех лет жизни в лагере для интернированных я переносил физические лишения спокойно, но душевное состояние англичан тревожило меня гораздо сильнее.

Спустя почти год у отца выдался короткий отпуск, он приехал из Шанхая, и весной сорок седьмого года мы отправились в небольшое путешествие на автомобиле по Франции и Италии. Я вспоминаю, как удивлялся изобилию, царившему во Франции: там продукты не выдавались по карточкам, а люди держались более уверенно, жили более яркой, счастливой жизнью.

Эти ранние годы в Англии стали для меня самыми психологически тяжелыми. Отношение соотечественников к остальному миру было за гранью моего понимания. Казалось, страна просто-напросто не осознает, в каком положении находится. Все поголовно до сих пор верили: Великобритания – грозная империя, которая продолжает властвовать над половиной мира, и поэтому должна иметь мощный военный контингент в любой точке земного шара. Даже и в шестидесятые возникали еще споры о том, должны ли мы разместить войска к востоку от Суэцкого канала.

В обществе царила вера в его стабильность и благополучие, а «Комедии Илинга» эту веру еще больше идеализировали. Меж тем в реальности общество резко раскололось на два лагеря: рабочий класс, то есть неимущих, и средний – не то чтобы «имущих», просто способных позволить себе чуть больше.

И вот их образ мыслей для меня был совершенно непостижим. Весь этот средний класс – мои родители, друзья, родственники, знакомые и иже с ними – прямо-таки исходил плохо скрываемой злобой на окружающий мир. Больше всего их возмущало послевоенное Лейбористское правительство. Бесполезно было говорить о достоинствах и недостатках Национальной службы здравоохранения, которая тогда как раз создавалась. Все напирали на то, что Лейбористское правительство захватило власть, что в страну пришли большевики и теперь отнимут у нас все, что еще осталось.

Это общество настойчиво сопротивлялось любым переменам. Каждый отчаянно цеплялся за свой узкополосный приемник, где слушал национальное радио – «Хоум Сервис» и «Лайт Програм», основной целью которых было поддерживать в людях иллюзию, что они живут в великой стране.

Предпринимательская деятельность ни у кого не вызывала доверия. Очень трудно было уехать за границу больше чем на несколько дней: с собой разрешалось брать сумму до ста фунтов. Было впечатление, что мы живем в Восточной Европе. Я помню, как люди восприняли в штыки появление супермаркетов, как яростно защищали привычные лавчонки с заветренными ломтиками бекона и сыра, на которые мог чихнуть каждый прохожий. Как были недовольны появлением автомагистралей, и сколько споров было о том, нужно ли вообще строить М1. Свободу передвижений они, казалось, считали чем-то неправильным. Мол, добраться из пункта А в пункт Б максимально быстро – это как-то не по-нашему, не по-английски.

Из-за всего этого я чувствовал себя здесь совершенно чужим. Так и не смог полностью влиться в английскую жизнь вплоть до пятидесятых, когда женился, обзавелся детьми и начал наконец пускать корни. Но теперь дети выросли – и странное дело, отчуждение снова возвращается.

Только в начале шестидесятых в этой стране начался хоть какой-то экономический подъем. Средний класс привык посмеиваться над рабочими, над их стиральными машинами и «Фордами Кортина», над индустрией промтоваров, направленной именно на них. Но на самом-то деле эти стиральные машины и подержанные «форды» как раз и принесли благие перемены. Формирование общества потребления, которое обеспечило в шестидесятые тот самый экономический всплеск, – лучшее, что могло случиться со страной. Это во многих смыслах освободило нас, помогло сломить классовые барьеры.

Англичане поистине восхищают меня – я считаю, это удивительный народ. Они раздражительны и сварливы, но вместе с тем беспристрастны в суждениях. В них очень силен гражданский дух, чувство ответственности друг за друга и редкая, на мой взгляд, склонность к доброте. Они с огромным уважением относятся к проявлениям и чудачествам личности.

Конечно, не хотелось бы все эти черты идеализировать – но они неотделимы от английской жизни и достойны восхищения. И безмерно жаль, что все эти прекрасные качества затянуты, как в смирительную рубашку, в классовую систему, которая мешает их выражению. И англичане цепляются за эту свою смирительную рубашку, они ее любят. Время от времени, правда, могут расстегнуть один-два ремешка и вдохнуть поглубже – но готовы в любой момент затянуть их снова.