Аня

Самолет дрожит, как живая коробка в небе.

Очень дорогой самолет. Личное воздушное судно Шейха Амина ибн Заид аль-Халиди.

Здесь тоже все пропитано роскошью и богатством. Но это уже стало привычным для меня. Ничто не удивляет.

Я сижу у иллюминатора, смотрю на крыло и оранжевые огни на нем. За стеклом — только черное небо и редкие звезды. В воздухе пахнет пластиком, кофе и чужими духами.

Я лечу домой.

Эта мысль должна бы согревать. Никаких больше дворцов. Никаких гаремов. Никаких криков на площади и шепота за спиной. Только моя страна, мой язык, шум метро вместо пророчеств старух.

Но внутри все сжато в тугой узел.

Я прижимаю лоб к холодному пластику иллюминатора. В голове снова и снова крутится вчерашний вечер.

Мы стояли в моей комнате. Я говорила то, что чувствую:

— Я не смогу… жить здесь, зная, что у тебя есть другие жены, наложницы. Что я всегда буду «одной из».

А потом Амин ушел.

Я думала — все. Разговор окончен. Ничего не изменить. Амин — правитель целого государства со своими правилами и порядками, и он никогда не приемлет мной жизни, другого уклада. Если кому-то и придется мириться с несправедливостью и испытывать боль, то только мне.

А потом пришла Марьям. Протянула мне послание. Оно было написано им собственноручно.

Я разворачиваю записку и сейчас, в самолете. В десятый раз за последние часы. Бумага уже помялась по краям. Зачем сохранила ее — сама не знаю.

Амин написал, что отпускает меня. Что уже вечером меня будет ждать его личный самолет, чтобы доставить в Россию.

«А.» — так он подписал записку.

Я провожу пальцем по этой последней букве. Маленькая точка после нее ставит жирную точку и в моей прошлой жизни.

Свободна.

И хочется рыдать, потому что в глубине души я не хочу этой свободы без него.

Меня рвет на части. Одна половина шепчет: «Беги. Пока можешь. Пока не забыла, кто ты есть». Другая шепчет его голосом: «Я больше не держу тебя. Но я останусь внутри тебя. Всегда».

В горле снова встает ком. Я задираю голову, моргаю, чтобы не расплакаться при персонале. Не хочу, чтобы кто-то видел мои слезы.

Я лечу домой.

И оставляю за спиной мужчину, которого, кажется, впервые в жизни полюбила. За что, и как так случилось — понять не могу. Но факт остается фактом.

Россия встречает меня сыростью и серым снегом. Дома кажутся низкими после дворца, маршрутки — громкими, люди — грубыми и… нормальными.

Папа встречает меня на вокзале, мнет кепку в руках, стараясь не смотреть в глаза.

Я знаю, что он не понимает, через что я прошла, да и знать не хочет до конца. Но когда он, не поднимая головы, шепчет: «Прости, доча», — мне приходится отвернуться, чтобы он не увидел, как дергается подбородок.

Мы говорим о долгах вскользь. Оказывается, «кто-то» действительно все закрыл. Папа теперь свободен, и наша семья ничего не должна. Главное, чтобы отец не вляпался в очередную авантюру, которая будет стоить нам всем спокойной жизни.

И вот проходит месяц. Целый длинный месяц с тех пор, как я вернулась домой.

Я снимаю маленькую квартиру недалеко от университета, в котором училась. Там пахнет кошками соседки и жареной картошкой. И я привыкла. Ночью слышно, как за стеной ругаются и мирятся.

Я решаю заняться тем, на что училась, и нахожу работу в частной языковой школе. Днем объясняю детям разницу между present perfect и past simple, вечером проверяю тетради, пью дешевый чай на кухне.

А ночью мне часто снится песок.

Не как кошмар, а как фон.

Я стою в пустыне, а Амин идет ко мне, как тогда, в буре. Я просыпаюсь с ощущением его руки на своей талии. Тянусь к телефону, чтобы написать, и вспоминаю: у меня нет его номера. Только адрес посольства и имя, которое знает весь мир.

Я саму себя убеждаю, что это к лучшему.

Я стараюсь не читать новости о нем. Но иногда открываю сайт, вижу заголовки про «усмиренный бунт» и «жесткого, но справедливого правителя» — и сердце начинает биться чаще. Я быстро закрываю вкладку.

Жизнь складывается. По крайней мере, так кажется со стороны. Я учу детей говорить: «My name is…», а сама каждый день заново пытаюсь ответить на вопрос: «Кто я теперь?»

Вечерами, возвращаясь домой по заледенелому тротуару, я иногда ловлю себя на том, что ищу взглядом дорогие черные машины у подъезда. Потом усмехаюсь: ну да, конечно. Шейхи не ходят по нашим дворам.

В один такой вечер я иду с работы. На плечах — сумка с учебниками, в руках — пакет с продуктами из супермаркета. Снег скрипит под ботинками. Дышать холодно, но приятно.

Я сворачиваю во двор. Фонари желтые, тусклые. У моего подъезда стоит черная машина. Новая. Дорогая. В этом районе таких не бывает.

Сердце на секунду пропускает удар.

«Случайность, — говорю себе. — Это может быть кто угодно: такси, гость к соседям».

Я опускаю взгляд и ускоряю шаг. Пакет неприятно бьется о колено. Я почти достигаю машины, когда слышу:

— Анна.

Одно слово. Мое имя. Со знакомым акцентом.

Я замираю.

Секунду стою, глядя на свои ботинки, потом медленно поднимаю голову.

Амин выходит из тени.

Темное пальто, шарф, перчатки в руке. Лицо чуть бледнее, чем я помню, под глазами — следы бессонных ночей. Но это он. Тот самый взгляд, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Привет, — говорит он тихо.

Я вдруг понимаю, что если сейчас моргну, он исчезнет. Как сон.

— Ты… — голос срывается. Я сглатываю. — Ты что здесь делаешь?

Он смотрит вокруг — на старенькие стены, на кривые ступеньки подъезда, на машину с помятыми дверями. Какой урод давно кинул ее здесь и не забирает.

— Ищу одну женщину, — отвечает Амин. — Она сбежала из моего дворца, а потом месяц жила так, как будто меня никогда не существовало.

Я нервно смеюсь. По щеке стекает холодная дорожка — то ли снег, то ли слеза, я не разбираю.

— Откуда ты… — начинаю.

— Для меня нет невозможного, Аня.

— Ты не должен был приезжать, — шепчу. — Ты же… у тебя там страна. Дворец. Жены…

Я сама себя режу этим словом.

Он делает шаг ко мне. Снег хрустит под его ботинком. Теперь между нами — только сумка с учебниками и пакет с моими продуктами.

— Жен больше нет, — говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Гарема больше нет, — повторяет. — Я ликвидировал его, Аня. Официально. Женщины свободны. У каждой есть выбор, куда пойти дальше. Я расплатился с ними сполна, выслушал крики стариков, вытерпел споры советников.

Он усмехается безрадостно:

— Если честно, было проще подавить еще один бунт, чем отменить то, что для многих — святыня. Но я сделал это.

Слова падают на меня медленно, как снег.

— Зачем? — звучит глупо. Но иначе не выходит.

Он смотрит прямо, не моргая.

— Потому что понял: я не смогу снова тебя увидеть и сказать «останься», пока за моей спиной стоят другие женщины, которые принадлежат мне по традиции, — отвечает. В горле встает ком.

— Ты… — я ищу слова.

— Я думал, что привыкну. Что вернусь к своим делам, к советам, к бумагам. Но каждый день, в каждом пустом кресле, в каждом шаге по дворцу я видел тебя.

Он делает паузу, голос становится совсем хриплым:

— Я разрушил все, что мог стоять между нами, кроме одного. Твоего решения. Ты… вернешься ко мне?

В этот момент мои руки сами разжимаются. Пакет с продуктами и сумка с учебниками падают на снег.

Я делаю шаг навстречу и, как тогда, в дворце, кладу ладонь на его грудь. Чувствую, как под пальцами бешено колотится сердце.

— Да… — мой голос слишком тихий от волнения.

Эмоции зашкаливают, и я сомневаюсь, что смогу справиться с ними.

— Я… — хочу добавить еще что-нибудь, но вместо этого из глаз начинают сильнее течь слезы.

Амин прижимает меня к себе.