Комнатушка для допросов оказалась серой коробкой с низким потолком и зеркалом во всю стену. Такие всегда одинаковы – серые, тесные, лишённые всего, что могло бы отвлечь. Их задача – внушить уныние, заставить чувствовать себя насекомым под стеклом, за которым следит бесстрастный энтомолог. Любое малейшее движение, взгляд, изменившийся ритм дыхания, учащённый пульс – всё контролировалось и отслеживалось с единственной целью: вытащить наружу правду.

Напротив меня сидел человек в чёрном мундире – совершенно лысый, бледный, с такими же серыми глазами, как и стены вокруг нас. Минутой ранее он вошёл в комнату, осторожно – даже бережно – надел мне на голову лёгкий металлический обруч и уселся на стальной стул напротив. Ни единый мускул не двигался на его бесстрастном лице. Казалось, он даже не дышал, и когда подал голос, я непроизвольно вздрогнула от неожиданности.

— Это была ваша первая встреча с изгоями? — едва шевеля губами, сухо и безжизненно поинтересовался незнакомец.

— Первая.

— О чём шла речь в ходе беседы?

— Так… Ни о чём конкретном.

— Изгой, который встретил вас в верхних пещерах, сказал, что его хозяин давно ищет с вами встречи, — проговорил человек и взглянул на меня исподлобья. — Он сказал, для чего?

— Погодите — нахмурилась я. — Откуда вы знаете, что он сказал?

— У нас есть телеметрия с браслета и с чёрного ящика контролёра. Также в данный момент мы снимаем омниграмму – когнитивный снимок вашей памяти. Ваш весьма интересный опыт мы декомпозируем и изучим в ближайшее время, но уже сейчас есть вопросы.

Он нахмурился, отрешённо погрузился куда-то в себя и выдержал паузу. Легонько покивал головой и спросил:

— Как вы объясните это?

Мужчина повернул ко мне планшет и указал пальцем на экран. Под камерой я узнала два серых невзрачных глайдера, на которых рабочие добирались от городка к ферме, а чуть сбоку через поле зрения протянулась проторённая неровная колея, исчезающая за поворотом.

Миг – и на обочине колеи, буквально из ниоткуда, материализуется лежащий силуэт, сжимающий в руках матовый круглый предмет. Девушка приподнялась, провела рукой по запотевшей кислородной маске и принялась потерянно озираться по сторонам. По колее уже бежали в её сторону четверо мужчин – трое высоченных и один низкорослый.

— Да быть такого не может, — пробормотала я. — Бред…

— Мы сперва тоже не поверили, — согласился мой собеседник, развернул к себе планшет, сделал пару нажатий на экран и вновь повернул его в мою сторону. — Это вид со спутника.

Словно стая белых жуков, по сизой поверхности экрана медленно проплывали белоснежные купола – десятки и десятки. Камера дала приближение. Куполов стало меньше, они пропадали из виду, пока не остался один, и в итоге в поле зрения задержался лишь кусочек подъездной дороги. Два прямоугольника глайдеров сбоку видоизменялись по мере того, как вдоль орбиты сдвигался всевидящий электронный глаз.

Через мгновение на дороге возник отчётливый силуэт. Приближение – и краткая перемотка назад, когда силуэта ещё не было. Раз – и я вновь лежу на каменной поверхности. Безопасник тем временем отвлёкся, выслушал кого-то невидимого и сообщил:

— Из ста пятидесяти часов отсутствия в вашей омниграмме осталось только двадцать девять минут.

— И вы туда же?! — удивилась я. — Я ведь была внизу от силы час… Максимум – два!

— Нам нужно выяснить, что с вами произошло, — сказал человек. — Для этого мы погрузим вас в искусственную кому и проведём рефрагментацию сознания. Это позволит задействовать участки памяти в церебруме, не тронутые амнезией. Как правило, удачная цепь воздействий позволяет раскрутить клубок воспоминаний даже в том случае, когда бо͐льшая часть образов потерялась при переносе в долговременную память. Затем мы вновь снимем омниграмму – гораздо более полную.

— Но мне нужно домой, — пробормотала я.

— Это придётся отложить.

Он уставился на меня бесцветными глазами. Что и сказать – отличная задумка. Превратить меня в овощ, чтобы выудить из мозга то, о чём я даже понятия не имею. А это самое помещение было комнатой для допросов, в которой нет необходимости проводить допрос. Всё уже заранее известно, подсчитано и решено. Им не нужно даже пытать меня – правда у них уже есть. Вернее, скоро будет.

По помещению пошла нарастающая вибрация, задрожало зеркало за спиной незнакомца, мелко затрясся стол. Где-то далеко под нами сквозь каменные туннели вновь прогрызалось нечто – бесстрастное, бездушное, подчинённое какой-то неведомой, очень простой программе. Или землю сотрясало что-то другое? Может, всё это – гигантский механизм обмана, призванный отвадить самых любопытных от посещения запретных катакомб?

— В чём вы меня обвиняете? — спросила я.

— Обвиняют прокуроры, а здесь в прокурорах нет необходимости, — холодно ответил мужчина, сверля меня пронзающим взглядом. — Вы оказались невовремя и не в том месте – и это очень плохо, поэтому хороший вариант у вас только один. Добровольное сотрудничество.

— Просто отпустите меня, — попросила я. — Верните домой. На Землю, на Марс, на Ганимед – куда угодно. Обещаю, я забуду обо всём, что видела здесь. Я всё равно уже ни черта не понимаю.

Дверь с лязгом открылась, в помещение вошёл ещё один здоровяк, затянутый в чёрный мундир, и поставил на стол металлический поднос. Словно десертный венец роскошной трапезы, посреди подноса на блюдце лежала прямоугольная белёсая пластинка, а рядом стоял стакан с водой.

— Что это? — напряглась я.

— Препарат, который вам необходимо принять.

Следом третий службист вкатил в комнатушку поскрипывающую резиновыми колёсиками каталку и поставил её позади меня. В помещении моментально стало тесно, душно, а свинцовый воздух расползался вокруг, сдавливая лёгкие. Человек напротив едва заметно кивнул. Мои руки скрутили за спиной с неестественной, механической ловкостью. Обруч стащили с головы, а безопасник поднял белёсую пластинку пинцетом, словно образец радиоактивного материала.

— Не надо, — выдавила я – голос не слушался, звучал глухо, будто из-под воды. — Я скажу всё, что знаю. Выпустите!

— Релаксация необходима, — голос его был плоским, будто он читал инструкцию к бытовому прибору. — Добровольное согласие предпочтительнее, но оно не обязательно. После процедуры вы сами поблагодарите нас за эти грёзы…

В зрачках вертухая вдруг мелькнули голубоватые искры, он замер и скосил глаза, принимая входящую передачу на коммуникатор. Несколько секунд помедлил, бросил на меня последний молчаливый взгляд и мотнул головой своим напарникам. Хват разжался, а я, тяжело дыша, опустилась на стул.

Службист замер, его взгляд на секунду ушёл в пустоту, слушая невидимого собеседника. Почти по-кошачьи бесшумно он поднялся и вышел, увлекая за собой напарников с подносом. Каталку оставили, как молчаливое напоминание: процедура лишь отложена.

Дверь закрылась. Дрожь земли стихала, растворяясь в звенящей тишине комнаты, а во мне ничего уже не бушевало. Ни страха, ни ярости, ни даже отчаяния. Была лишь тяжёлая, вязкая пустота, знакомая ещё с тех далёких пшеничных полей.

Они передумали. Ну и что? Разница между каталкой и этим стулом была лишь в степени унижения. И теперь, перед лицом этого неизбежного унижения, перед бездной опустошения я чувствовала странное, ледяное облегчение.

Если сейчас обрушится потолок, и я буду похоронена под грудой обломков – я даже глазом не моргну. Если они вернутся и вновь будут пихать в меня свою таблетку, я проглочу её – и будь что будет…

Неизвестно, сколько я просидела за столом в пустой комнате для допросов, угрюмо глядя в отражение перед собой. С той стороны зеркала в ответ смотрела бледная полуистлевшая мумия, заточённая в глухом саркофаге собственного тела…

Где-то за стеной послышались шаги, скрипнула, открываясь, массивная входная дверь, и в комнату вошли всё те же трое наголо бритых здоровяков всё в тех же чёрных мундирах.

— Вытяните руки, — сказал один из близнецов и достал пару металлических браслетов.

Я послушалась. Со стальным щелчком оковы защёлкнулись на запястьях, намертво схватившись друг с другом, и под конвоем я покинула помещение…

* * *

Пневмотуннель. Слепящий свет галогеновых фонарей. Яркие плакаты со смелыми лозунгами и такими же смелыми героями… Широкая лестница. Вереница коридоров, заполненных людьми в форме – высокими, бледными, безразличными и сосредоточенными… И далёкие горные вершины под тёмным куполом неба за бесчисленными слоями прозрачного бронестекла…

Глаза засы͐пало песком усталости, тело двигалось само по себе, отмеряя метры. Люди, вещи, стены – всё слилось в мельтешащую ленту, увлекающую меня вперёд. Навстречу чему-то, что называлось судьбой. Я не сопротивлялась, будучи готовой к любому развитию ситуации – и точно в той же степени готовой его принять…

В сопровождении молчаливых стражников я оказалась у массивных двустворчатых дверей. В этой короткой остановке я взглянула влево, на панорамное окно. Из вырубленного, высеченного в вершине горы командного пункта открывался вид на ночное небо, а далеко внизу на плато раскинулся городок с его светящимися кольцами, слагавшими идеальные, бездушные геометрические узоры…

Безликий человек распахнул передо мной двери, и длинный коридор привёл нас в просторное круглое помещение, в самом центре которого стоял массивный подковообразный стол. По стенам бежали бодрые и живые цифры, разворачивались незнакомые схемы и планы, а в середине зала, внутри полукруга стола вокруг своей оси величаво вращался большой серый шар – голограмма планеты. Она была усеяна условными обозначениями: кружки, треугольники, линии, медленно ползущие по шарику точки – всё двигалось, подчинённое программам, планам и алгоритмам.

Возле стен стояли офицеры – в чёрной форме с синими врезками, с бордовыми погонами на плечах, все они сосредоточенно изучали изображения на проекциях и вносили что-то в планшеты.

А за огромным полукруглым столом сидели семеро. Коренастый бородач в белом халате, наброшенном на костюм. Затянутый в синий китель бледный долговязый тип с суровым лицом и сединой в чёрных волосах. Наголо бритый офицер в бежевом мундире – в его взгляде я вдруг прочла едва скрываемое смятение, граничащее со страхом. Два неотличимых близнеца в штатском, а между ними - женщина неопределённого возраста в белом халате. И, наконец, крошечный, едва заметный на фоне этих исполинов, выросших здесь, при низкой гравитации, профессор астрофизики Владимир Алексеевич Агапов.

Наручники щёлкнули, высвобождая запястья. Конвоиры отступили ровно на два шага, встав по флангам, как каменные стражи. Напротив паноптикума власти, отделённый от стола мерцающей голограммой планеты, стоял одинокий металлический стул – явно принесённый сюда специально для этого действа.

Агапов сделал неопределённый, почти извиняющийся жест:

— Лизавета. Прошу.

Планета съёжилась и растворилась в воздухе. Я опустилась на сиденье, и холод железа просочился сквозь ткань, пригвоздив к месту. Семь пар глаз – сканирующих, оценивающих, безразличных – упёрлись в меня, превратив в живой экспонат. В воздухе повисла тишина вакуума, готового всосать в себя первое же неверное слово.

Тишину нарушило лёгкое покашливание – звук сухого листа, упавшего на камни. Профессор Агапов поправил очки.

— Коллеги, позвольте представить. Лизавета Волкова. Именно её усилия… — он запнулся, подбирая нейтральные слова, — позволили локализовать и собрать артефакт, известный как «Книга Судьбы».

Усилия? Локализовать? Меня передёрнуло от этой казённой упаковки для смыслов. Он говорил о Марке, о Рамоне, обо всём, что с нами произошло за эти месяцы, как о статье затрат в отчёте.

— Лизавета, это генерал Антон Крючков, командующий силами безопасности. Адмирал Александр Горячев – флот Ковчега… — Военные, не шелохнувшись, впились в меня взглядами-сканерами: равнодушный ледник у адмирала и напряжённый, оценивающий прищур у генерала – этот явно волновался. — Главный физик Алексей Самойлов, руководитель корпуса биоинженерии Ольга Островская… Технологи добычи и производства, братья Рудневы – наши нервная и кровеносная системы. К сожалению, Совет сегодня не в полном составе, несколько постоянных членов отбыли в другие поселения…

Его голос был тихим, ритуальным, будто чужим. Он им меня не представлял – он сдавал меня, отчитывался о приобретённом активе, который оказался проблемным.

«Что это всё означает? К чему всё это, профессор?» — мысленно вопрошала я.

Взгляд Агапова был полон напряжения с ноткой вины – он был вынужден делать то, чего не хочет. Бритый наголо генерал Крючков, кажется, взял себя в руки, сцепил перед собой белые, жилистые, покрытые венами руки и ледяным голосом объявил:

— Ну что ж, госпожа Волкова, вот мы и встретились лично. Ваше участие в истории с «Книгой» до сих пор на слуху. Оно чуть не стоило вам жизни, но нам удалось предотвратить самое худшее. Мы вернули вас с того света, а заодно сделали небольшой подарок. — Он скосил взгляд на бледную кисть руки, покоившуюся у меня на коленях. — Мы не требуем от вас благодарности, однако ожидали проявления лояльности. Недавно до нас дошла информация о том, что вы ведёте шпионскую деятельность в нашем сообществе.

— Шпионскую деятельность?! — я поперхнулась словами – столь неожиданным было это обвинение.

— Пропав почти на неделю, вы вошли в контакт с ренегатами, а затем и с Посредником, — пояснил Крючков. — Он же – Созерцающий. Он же – энергетическая сущность, обитающая на Ковчеге в течение неопределённого времени. Не исключено, что вы передали им важную информацию, которая касается колонии или артефакта.

— Какую ещё информацию? — устало вопросила я и вздохнула. — Я рассказала вашему агенту всё, что знала. Мне нечего больше добавить.

— Омниграмма, снятая с вашего сознания, сообщила намного больше, чем вы можете себе представить. А значит, вы пытаетесь скрыть то, что вам известно. Но прежде, чем вами займутся профильные специалисты, мы решили услышать вашу версию произошедшего.

Люди за столом выжидающе смотрели на меня. Что ж. Мне нечего таить. Груз этих знаний лежал в груди чужим, горячим шаром, который я наконец могла выплюнуть в их чистые, вылизанные лица. Пусть подавятся.

Я заговорила. Не изливая душу – а проводя в их стерильном зале психическую атаку. Я вывалила на стол всё, что знала о Созерцающем – в исходном виде. Не как факты, а как осколки космического кошмара. О его нечеловеческом любопытстве, о границе, которую он провёл по нашей галактике, о другой силе – «Ненасытности», что удобряла почву Сектора своими порождениями-Эмиссарами для скорой колонизации…

Скорой? В чём этот чуждый человеку Созерцающий измеряет время, что для него означает «скоро»? День? Неделя? Век? И что я на фоне всего этого? Как я оказалась в самом центре кипящего котла противоречий галактического масштаба? Зачем и почему?

Энергетические сущности, которых впору называть богами. Безглазые псионики, ночными кошмарами скитающиеся по моему миру. Дурацкий артефакт и рыскающие в его поисках «Интегра», «Базис» и боевой отряд с потерянной планеты. Отшельники на краю Галактики и отшельники среди отшельников. Бесчисленные мёртвые друзья, неизгладимая боль и бесконечное одиночество…

От этого осознания некуда было бежать. Оно обрушилось на меня с ужасающей ясностью: человечество – это не высшая форма организации. Это муравейник. Огромный, слепой, суетящийся в герметичном стеклянном формикарии. А над ним – два энтомолога, время от времени стучащие по стеклу. Один – из любопытства. Другой – проверяя, не пора ли сменить колонию, потому что эта уже отслужила своё.

Мы все – в этой муравьиной ферме. Но в отличие от миллиардов муравьёв, я видела палец, который тычет в стекло. Я знала, что в этом мире значит «пришло время». И Ковчег не был спасением. Это просто другой отсек того же формикария, поменьше и почище. А за стенами этого зала, в подвале ждал ещё один отсек – совсем маленький. Разница была лишь в площади пола, которую можно отмерить шагами до неизбежной стены…

Меня вдруг охватил ужасный, знобящий мороз, тело покрылось испариной, зубы стучали от холода. Я вглядывалась внутрь себя, в собственное отражение, покрытое трещинами и инеем. Ещё чуть-чуть – и оно лопнет под давлением, обрушится миллиардом осколков в чёрную бездну, и никто на свете – даже моя Софи – не сможет собрать осколки воедино…

Я подняла подёрнутые влажной пеленой глаза на людей напротив меня. Взгляд Крючкова несколько изменился – в нём появилось зыбкое замешательство. Генерал безликих войск ожидал упорного сопротивления. Он приготовился было стереть меня в порошок, но вместо этого угодил под девятый вал безумного словоизвержения.

— Что ж, всё это весьма любопытно, — задумчиво пробормотал он. — Ваши слова предстоит проверить на прочность специалистам, но я хочу узнать ещё кое-что. Нам доложили о том, что отчётливые синаптические следы привели коллег к нетронутому амнезией воспоминанию о некоем ключе, о котором вам поведал ваш функционально ограниченный друг, и с помощью которого можно расшифровать «Книгу судьбы». В том числе – к воспоминанию о местонахождении этого ключа.

— Так вы об этом…

Значит, они выскребли и это. Всё, что было между мной и дядей Ваней в день моего пробуждения, теперь лежало на их столе, разобранное по синапсам. Оставалось лишь подтвердить подлинность их трофея.

— Ключ. — Крючков постучал указательным пальцем по столешнице, будто ждал, что я сейчас выну его из кармана. — Где он?

Я произнесла слова медленно, давая им прозвучать как заклинание, которое ничего для меня не значило, но могло значить всё для них:

— «Сар’ит Ракт’а». Красная река. «Одинокая сущность». Вот и весь ключ. Шифр от сумасшедшего. Надеюсь, он вам пригодится.

Крючков бросил взгляд куда-то в сторону – стоящий в тени офицер с планшетом в руке едва заметно кивнул.

— Как я и говорил, она предельно лояльна, — негромко произнёс Агапов.

— Владимир Алексеевич, вы же понимаете, что этого недостаточно? Доверие зарабатывается годами, но потерять его можно в одну секунду. Нам нужно нечто более существенное, чем чистосердечное признание.

— Вы имеете дело с профессионалом высшего класса, — сказал Агапов, наставительно подняв палец. — Она вытянула дело, которое считалось практически проваленным. Её интуиция…

— Прекращайте клоунаду, господин Агапов. — Крючков криво усмехнулся, а профессор вздрогнул и буквально сжался, съёжился в кресле – таким жалким я не видела его никогда. — Операция на Аскании была спасена исключительно благодаря импровизации сержанта Толедо. Остальное – это череда провалов, оплаченная кровью наших людей. Ваш «профессионал высшего класса» – это фактор хаоса. С точки зрения системной эффективности – это брак. Её «интуиция» – это просто везение выжившего, которому не место в расчётах… Я вообще удивлён тому, что с такими боевыми потерями Матвеев до сих пор на должности. Пора уже заканчивать эту практику с голосами большинства…

«Фактор хаоса?» — подумала я. — «А если бы ваш драгоценный робот не разнёс полстанции, может, и мочилова было бы меньше? Разница только в том, что вы действуете по инструкции, а я – по обстоятельствам. И при всей вашей мощи счёт один-один».

— Но если бы не Елизавета…

— Если бы не она, Агапов, часть «Книги» из Института не попала бы в руки террористов. И нам не пришлось бы устраивать всю эту беготню. Оставьте. — Он раздражённо махнул рукой. — Сейчас речь не об этом… Мне продолжить, или вы это сделаете то, ради чего вызвали её сюда?

— Хорошо. — Профессор болезненно поморщился и обратился ко мне: — Лиза, нам нужна ваша помощь. Нам необходимо вытащить одного человека из Сектора. Человек этот очень важен для «Опеки», и он нужен мне живым и невредимым.

— Завалить вам ещё одно задание? — горько усмехнулась я. — Это запросто…

Впервые адмирал в синей форме подал голос – хриплый, надтреснутый.

— Похоже, вам, профессор, мигрень обеспечена, — сказал он. — Я надеюсь, что мы ограничимся Фройде. Других… — он сделал движение пальцами рук, изображая кавычки, — крайне важных сотрудников придётся оставить «в поле». Мне хотелось бы закрыть вопрос с «Опекой», получить ключ и двигаться дальше, оставив в прошлом все эти «книжные» дела.

— Только он, — кивнул Агапов. — Остальные уже передали информацию, получили вводные и ушли в «спячку».

— В каком смысле – в спячку? — спросила я.

Дюжина глаз обратились на меня, а потом снова – в сторону Агапова.

— Проект «Опека» закрывается, — дребезжащим голосом произнёс профессор. — Мы уходим из Сектора.

— Уходите?! — вырвалось у меня, и эхо раскатилось по залу – теперь на меня смотрели почти все в этом зале – и члены совета, и офицеры у стен. — Вот-вот случится вторжение – вы ведь знаете, что я это всё не выдумала… А история с Циконией? Неужели вы позволите чему-то подобному повториться?.. Слушайте, я видела, на что вы способны – там, снаружи. У вас есть практически бесконечные ресурсы! У вас есть доступ к неслыханным технологиям! Вы можете изменить историю человечества, но вместо этого вы просто уходите?!

— Елизавета, вы знаете, что такое Ковчег? — поинтересовался главный физик Самойлов – полноватый, темноволосый, с живыми чёрными глазами под затенёнными стёклами очков. — Знаете, в честь чего назван наш мир?

Этот вопрос застал меня врасплох. Покопавшись в памяти, я выудила старую библейскую легенду.

— Это… легендарный корабль, в котором люди и звери спаслись от всемирного потопа.

— Именно так, — кивнул Самойлов. — Наш Ковчег уже сошёл со стапеля, он снаряжён и готов к любым испытаниям. К сожалению, на нём спасутся не все, но в этом нет необходимости. Здесь собрались самые достойные – те, кто построит человечество будущего.

«Самые достойные», — мысленно хмыкнула я, покосившись на конвоира за спиной. — «Точно такие же достойные полчаса назад держали меня, готовые затолкать в глотку таблетку, если откажусь «добровольно»… Лицемерие, кажется, оказалось единственным, что человечество действительно сумело законсервировать и доставить сюда в целости».

Самойлов, довольный своей аллегорией, молчал, а я просто спросила:

— А как же остальные люди?

Крючков встал – высокий, статный, – заложил за спину руки и неторопливо пошёл вокруг стола в мою сторону.

— Оглянитесь в прошлое, — сказал он лекторским, почти отеческим тоном. — Загляните далеко за его горизонт, к самой точке бифуркации, в период самого становления человека. Обезьяна взяла камень. Что она сделала дальше?

Я молчала. Ответ был очевиден, и я не хотела его произносить.

— Она не заточила палку. Она раскроила череп соседа. И с тех пор этот камень – наше единственное истинное наследие. Всё остальное – религии, идеологии, деньги – просто более сложные формы того же камня. Старое человечество – это машина по производству трупов, работающая на собственной продукции, и наша задача – не чинить сломанный механизм, предназначение которого – ломаться. Наша задача – построить новый. Из других материалов. По другим чертежам.

Признаться, подобные мысли частенько заглядывали в мою голову. Но слышать их от высокопоставленного военного, члена высшего органа Ковчега… Это было странно, почти чудовищно. А самое ужасное – я теперь видела чёткую, как лезвие, параллель. Между этим генералом и тем андроидом-человеконенавистником, некогда разлагавшимся от облучения внутри покинутой базы на Дактиле. Их философия сходилась в одной точке. Только один был палачом-фанатиком, а другой – палачом-рационалистом.

Не найдясь что возразить, я спросила:

— А вы что же, уже не люди? Чем вы отличаетесь от них? Только средой обитания и воспитанием.

Крючков завершил круг, остановившись у меня за спиной. Его тень накрыла меня.

— Наше общество – это не утопия, — сказал он ровным, металлическим голосом. — Это протокол выживания вида, очищенный от ошибок предыдущей версии. У нас нет ваших болезней – веры, жадности, иррациональной жестокости. Есть цель. Функция. Каждый – деталь в механизме, строящем здесь, на этом камне, не «рай». Мы строим плацдарм для человечества, которое достойно продолжить путь. Всё остальное – статистическая погрешность эволюции.

«Функция – держать руки за спиной», — подумала я. — «Функция – затолкать в глотку таблетку. И никакой жестокости. Можно низвести человека до функции муравья, но при этом не получится ни хороший муравей, ни хороший человек. Кажется, об этих прописных истинах Крючков не читал».

— А те, кто под землёй? — выдохнула я вслух, хватаясь за эту соломинку. — Они ведь не приняли вашу волю. Они выбрали другой путь.

Крючков, собравшись было сесть, задержался на полпути. Взгляд его стал острым, почти одобрительным – как у преподавателя, заметившего у студента проблеск мысли.

— Прекрасное наблюдение. Верно, они выбрали свой путь – и мы предоставили им эту возможность, потому что у нас царит демократия. Здесь воля большинства определяет дальнейший путь, а меньшинство получает выбор. В отличие от Конфедерации, мы не окружаем несогласных блокадой и не травим их газом. Мы просто проводим границу. По одну сторону – будущее, по другую – свобода выбора. Они выбрали свободу. Пиросу, с молчаливого согласия государств Земли, такой выбор не дали – и отказали в будущем.

— Кому отказали в будущем? — Вдоль спины моей метнулся быстрый холодок. — Что вы имеете в виду?

Крючков опустился в кресло, пробежался пальцам по сенсорной панели и обернулся к стене. Графики и схемы исчезли, и во всю ширь проекции развернулось изображение. На фотографии угадывался центральный бульвар пополуденной Ла Кахеты. Резные арки возвышались над извилистыми пешеходными дорожками, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет. В стороне виднелась проезжая часть – совершенно пустая, что было дико и немыслимо в это время суток. Вообще, город на кадре производил впечатление вымершего – не было ни единой живой души.

Кадр сменился. Появились люди – военные, одетые в химические костюмы Армии Конфедерации и противогазы, с оружием в руках. Они деловито патрулировали широкий проспект, перекрытый стальными заграждениями. Перед самой оградой на асфальте зеленел военный гравилёт, сидящий на пузе.

От следующего кадра перехватило дыхание, а в животе зашевелился знакомый чёрный комок. На покрытой брусчаткой площади возле погасшего фонтана лежали продолговатые тюки, укутанные в чёрный пластик. Они были аккуратно уложены ровными штабелями. Новый кадр – и снова тела, лежащие вдоль одного из бесчисленных, украшенных цветочными узорами коридоров республиканской больницы…

Перед глазами запрыгали кровавые мушки – не воспоминание, а физиологическая реакция на слишком знакомый ужас, пережитый в коридоре интернатского корпуса. Запах крови, смешанный с извёсткой и страхом, ударил в нос, хотя в этом зале пахло только холодом и стерильностью. Я судорожно сглотнула.

На экране солдат в химзащите отмечал что-то в планшете, перешагивая через чёрный мешок. Рутинно – будто считал брак на конвейере.

— Зачем? — голос не слушался меня. — Для чего мне это видеть?

— Это хорошо известный вам город Ла Кахета. — Адмирал нажал на панель, и кадр сменился. — Город, в котором вам неоднократно доводилось бывать по… рабочим вопросам.

За баррикадой, перекрывавшей улицу, возвышался шпиль здания телецентра, а над ним, почти в недостижимой вышине, но кажущийся таким близким чёрный силуэт «Голиафа» заслонял Мю Льва, накрывая мир своей тенью. Вдоль обочины стояла бесчисленная вереница грузовиков, а военные в химзащите грузили в кузова чёрные мешки…

Следующий кадр показывал дымящиеся остатки какого-то здания в центре столицы… Обрушенный свод станции метро… Снова мёртвые тела на тротуаре у многоэтажного дома… Догоревший остов броневика возле дорожной баррикады.

— Это бойня, — голос звучал плоским эхом в собственной голове. — Откуда у вас эти снимки?

Адмирал Горячев нажал на панель, останавливая кадр на груде детских сандалий, высыпанной возле зелёного мусорного контейнера.

— Источник – Рихард Фройде, — сообщил адмирал. — Он прибыл на Пирос на «Голиафе» в составе «миротворческой миссии». Работал по медицинской части, не военный. И это его последняя передача. Он – причина, по которой «Опека» ещё дышит. И его нужно извлечь, пока его не упаковали в один из этих мешков.

«Подделка», — отчаянно цеплялся разум, отказываясь принимать увиденное. — «Монтаж. Пропаганда».

Видеоизображения и даже видеозаписи подделать ничего не стоит. Вот только зачем? А главное – кто осуществил эту подделку? Россы – чтобы заманить меня на Пирос? Не похоже, ведь я и так у них в кармане… Кто-то через связного или агента, чтобы заманить на Пирос россов? Вот это вполне может быть.

Но… мой позвоночник знал правду. Он ныл той же старой, знакомой болью, что и в опустевшем интернате. Я видела уже знакомую картину, которую наблюдала регулярно – это был почерк системы, для которой жизнь – просто переменная в уравнении. И на Пиросе переменных оказалось слишком много – а потому их решили… обнулить.

— По нашим данным, — голос Горячева был хриплым, будто скрип ржавых петель, — для «зачистки» Ла Кахеты от повстанцев был применён тактический психотропно-цитотоксичный агент «Спокойствие». Официально – для минимизации потерь при штурме. Фактически – для тотальной зачистки территории. Сорок тысяч трупов. Двести тысяч беженцев, которых никто не ждёт.

— Это… геноцид, — едва слышно прошептал Агапов – будто боялся, что это слово материализуется прямо в зале. — Я всё ещё уверен, что нам нужно обнародовать это в средствах массовой информации Сектора. Мир должен знать.

— Профессор, мир только что продемонстрировал, что он с этим делает. — Крючков даже не повысил голоса, но каждое его слово было как плевок. — Он хоронит в безымянных рвах и стирает из репортажей, а наша информация станет ещё одной теорией заговора для маргиналов. Мы не станем кричать в стену – вместо этого мы будем строить укрытие. И я не изменю своё решение относительно проекта – он закрывается на неопределённый срок…

Экран заполнило небо. Тяжёлое, пыльное, почти оранжевое, на фоне которого сквозь дымную пелену проступал знакомый громоздкий силуэт – «Голиаф», нависший над горизонтом. От него тянулись к земле едва заметные пунктиры – десантные капсулы, словно мошкара, мечущиеся по пути к поверхности.

А затем в кадр влетели маленькие пятнышки истребителей. Юркие и быстрые, они шли на линкор с двух сторон – не строем, а вразнобой, как деревенские мальчишки, которые решили закидать камнями матёрого уголовника. А «Голиаф» даже не шелохнулся – выпустил целый рой перехватчиков.

Один истребитель вспух оранжевым шаром и рассыпался в воздухе. Второй клюнул носом и, волоча за собой дымный шлейф, ушёл вниз, к земле. Третий лопнул белой вспышкой – ПВО линкора работало спокойно, методично, как молоток.

Но последний истребитель прорвался, приблизился и огненной иглой воткнулся в бок корабля, которому этот удар был, что слону дробина.

Крючков нарушил молчание и прокомментировал:

— Повстанцы успели поднять звено истребителей до того, как десант конфедератов вернул себе космодром. Но им было нечего противопоставить такой огневой мощи.

Голубое небо на экране сменилось серым асфальтом. Солдаты в химзащите рутинно таскали чёрные мешки, забрасывая их в открытые грузовики. На присыпанном пылью тротуаре лежали бойцы с нашивками «Фуэрцы дель Камбио» – бледно-серые, наполовину раздетые, в нелепых позах, глядящие пустыми глазами в небо. А ещё – обычные люди в гражданской одежде, которых было намного больше, чем бойцов боевого крыла профсоюза, который когда-то создавал Альберт Отеро… И снова мешки всех размеров – большие, средние, маленькие… Кто же нашёл свой конец в этих маленьких мешках?

— Этого не может быть, — наконец выдавила я из себя. — Эти кадры – ненастоящие.

Крючков вздохнул и сжал губы. Впервые за всю беседу в нём промелькнуло что-то человеческое. Или мне только показалось?

Адмирал Горячев подал голос:

— Волкова, теперь вы понимаете, что они сделают с нами, если доберутся сюда? Проект «Чужие среди нас» с его массовыми арестами покажется утренником в детском саду. Этим существам нельзя было давать технологии гиперперехода. Им нельзя давать технологию кваркового синтеза. Они и те, кто теперь их контролирует, всё используют во вред тем, кого из раза в раз назначают врагами…

В чём-то он был прав, этого не отнять. Хоть за всеми этими ужасами в итоге стоит тот, кто отдаёт приказ, никакой конечной роли это не играло – люди и внедрённые псионики работали заодно. Они вместе двигали рычаги этой машины, созданной для управления человечеством. Управления – а если привычные схемы давали сбой, то уничтожения. Незначительный нюанс заключался лишь в том, что с какого-то момента у рычагов машины появилась ещё одна пара рук – длиннопалых, иссиня-бледных, сухощавых.

— Вы хотите, чтобы я туда вернулась. — Я констатировала факт – ледяная ясность вытесняла всё – и шок, и ужас. — Но почему именно я?

— Вы знаете местность. — Крючков начал загибать пальцы. — Вы – живой детектор пси-агентов. Вы умеете за себя постоять. Но главное – у вас нет выбора. — Он откинулся в кресле, демонстрируя, что дискуссия окончена. — Группа уже готова и будет ждать на космодроме. А вы получаете форму и статус временного контрактника службы безопасности. Челнок вылетает через три часа.

— Три часа? — Я затравленно оглянулась на Агапова – он с напускной сосредоточенностью изучал голограмму на столешнице перед собой. — Мне нужно проститься. Хотя бы…

— Все необходимые прощания за вас уже состоялись, — парировал Крючков без колебаний. — Ваши друзья будут в безопасности. Под нашим пристальным вниманием. Вы ведь понимаете, что это значит… Волкова. Агапов. Вы свободны. — Крючков даже не взглянул на нас, перелистывая голограмму повестки заседания. — Владимир Алексеевич, вы берёте на себя сопровождение и подготовку. На вас – все риски срыва.

Затем он обернулся к молчавшей всё это время женщине в халате:

— Доктор Островская, завтра всех сюда, нужно принимать решение по конверсии избытков флота. А пока… Что у нас дальше на повестке?

— Вопрос цианобактерий, господин генерал, — бархатным голосом ответила женщина-учёный.

— Бактерии, бактерии… — Крючков устало протёр глаза. — Я обязан присутствовать?

— Лучше привыкайте сейчас – нам этим ещё долго заниматься, — заметил физик Самойлов. — Нашим детям – тоже. И внукам…

Разговор о сорока тысячах трупов был закрыт, и теперь на повестке совета стояли бактерии. Следующая глава в истории человечества писалась без нас. Про меня уже забыли – словно облитая ледяной водой с ног до головы, я поднялась с места и поплелась к выходу из зала.

— Лиза, подождите меня возле лифта, — донёсся дребезжащий голос Агапова – его слова звучали не как приказ или просьба, а как мольба о последнем шансе на искупление.

Рядом тут же очутились пара конвоиров в чёрном и сопроводили меня до двери, а когда я оказалась в коридоре, закрыли её и встали по сторонам…

Над Ковчегом царила ночь. Я стояла у панорамного окна в вестибюле, под неусыпными взглядами охраны, и смотрела вниз. В свете гигантского пятна света внутри лабиринта белоснежных куполов бирюзой отсвечивали плантации неведомых растений. Яркое пятно было поистине космических масштабов – где-то наверху висело древнее орбитальное зеркало, оставшееся почти с самых истоков, с момента выхода местной цивилизации на поверхность. Оно ловило свет и отражало его вниз, сбрасывая на головы изголодавшихся растений…

Но этот свет был обманом. Такой же декорацией, как и их высокие цели. Он согревал не жизнь, а проект. Выращивал не пищу, а будущее, в котором не было места ни мне, ни моим мёртвым, ни Ла Кахете.

А может… сбежать? Сейчас. Оглушить конвоиров, прорваться к Софи и провалиться в туннели к отщепенцам. Устроить свою собственную, крошечную и бессмысленную войну против этого каменного рая. Потому что война – это единственное, что я умела. Единственное, в чём я была дома…

Нет. Нужно найти и доставить на Ковчег человека. Одного единственного. Настолько важного, что ради него можно пренебречь остальной цивилизацией. Почему нужно? Потому что час назад я молилась о том, чтобы меня отпустили домой – и этот момент настал. Пирос сгорал в пламени войны, я обязана была быть там, и новое задание подвернулось как нельзя кстати.

И что, если Крючков прав? Может, на человечество и правда оставалось лишь махнуть рукой? Оно всё равно уничтожит само себя, и никакая сила не сможет ему помешать. Чёрные мешки на горячем асфальте Ла Кахеты… Белые простыни по бокам длинного коридора в интернате… Чёрные мешки… Белые простыни… Люди, которые больше никогда не будут дышать, говорить, думать, любить…

Двери откатились в стороны, в вестибюль вышел профессор Агапов, и выглядел он так, будто сразу постарел на два десятка лет. Сгорбленный пуще прежнего, он спустился по широкой лестнице, приложил ладонь к сканеру возле дверей лифта и сказал:

— Пойдёмте, Лиза. У нас мало времени.

— Знаете, профессор, я много слышала о Россе и его обитателях, — сказала я, уставившись в узоры на потолке. — Воображала вас этакими мудрыми полубогами, которые где-то там, незримо следят за порядком. Думала, в решающий момент появитесь и всех спасёте. Исправите всё.

— Всё упирается в людей, — скрипуче ответил Агапов. — И, увы, кадры по-прежнему решают всё. Месяц назад мы потеряли адмирала Дегтярёва. Последнего из могикан, кто стоял у истоков Экспедиции рядом со мной. Он верил, что мы – часть человечества и должны сообща нести груз ответственности…

Створки лифта открылись, мы вошли внутрь, следом скользнули и наши постоянные спутники в форме. Похоже, местные главари всерьёз опасались, что я предприму побег.

— К сожалению, мы, люди, всё ещё не вечны, — тем временем продолжал профессор. — Горячев и Крючков родились и выросли здесь, всегда были отличниками службы, и сейчас они во главе колонии. Первый сделал карьеру во флоте и стал правой рукой Дегтярёва, а второй теперь заведует внутренней безопасностью. Я не могу сказать о них ничего плохого, они всегда делали всё на благо колонии, но, видите ли, жизнь в изоляции меняет. Чего уж говорить о тех, кто и не видел другой жизни? Они – отличники. Они умеют выполнять инструкции, но когда инструкции кончаются, начинается импровизация – а вместе с ней и страх перед тем, что кто-то умеет импровизировать лучше…

— Ну конечно, — зло протянула я. — И здесь всё то же самое, что и везде.

Агапов развёл руками.

— Все мы год за годом наблюдали зверства, которые учиняют друг с другом люди. Читали исторические сводки, смотрели со стороны и ужасались, и в конце концов некоторые из нас пришли к выводу, что человечество недостойно спасения от самого себя.

— Но так нельзя, — возразила я. — Нельзя отворачиваться от всех соплеменников только из-за того, что творят некоторые.

— Я тоже так считаю. Но в них больше нет чувства сопричастности к большой Родине, присущего уходящему поколению, к которому принадлежит и ваш покорный слуга. Помимо меня из старой гвардии остался только Самойлов, но он полностью занят инфраструктурными проектами… Мой голос в Совете становится всё слабее. А молодые решили, что оставят «Книгу» в хранилище и приберегут её для нового человечества, которое будет построено здесь. Если Земле повезёт не погибнуть, тем лучше для неё. Но проект «Опека» официально сворачивается, и теперь Конфедерация и Росс – сами по себе.

Лифт остановился, выпуская нас в просторный коридор, и наша процессия зашагала вперёд, в сторону пневмостанции…

Вот они, «полубоги». Строители светлого будущего. Обычные люди, с обычной людской жестокостью в глазах, которые буднично принимают управленческие решения о судьбах всего человечества. Их ковчег снаряжён и готов к отплытию. А миллиарды там, за стенами, могут спокойно сгореть. «Книгу» упрячут под замок, а из этой маленькой злобной планеты сделают рай для тех, кто останется в живых. И пойдут они вперёд широким шагом, пинком отбросив в сторону старый мир…

— А теперь, Лиза, абстрагируйтесь, — таинственно произнёс Агапов, делая широкий взмах морщинистой рукой. — Поднимитесь над всем этим и оглядите картину целиком. Понимаете, за всей бытовой рутиной и суетой совершенно потерялись главные вопросы: почему люди двинулись именно сюда, к Россу? Почему первые корабли сели именно здесь, рядом с «воронкой Новикова»? Чья незримая воля нацелила Большую Экспедицию именно на это место? Я не верю в совпадения. И мы почти не задумывались об этом, пока не случился Великий Исход с Кенгено.

— Я уже знаю, почему люди оказались здесь, кое-кто мне рассказал. Но не думаете ли вы… — Смутная догадка молнией поразила меня в темя и теперь крутилась на языке – ещё чуть-чуть, и я смогу её сформулировать.

— О том, что найденные врата и появление «антипланеты» связаны? — завершил мою мысль Агапов. — Я в этом уверен. Я также уверен в том, что во всю эту историю гармонично вплетается как таинственный артефакт, очень вовремя найденный археологами, так и Созерцающий. Все события последних десятилетий складываются в одну картину. Скоро все эти линии сойдутся в одной точке – она уже маячит на горизонте.

— Всё это не укладывается в голове. — Я развела руками. — Я всего лишь человек, и всё это слишком крупно для меня. Я в этом мире прожила всего-то два десятка лет, и этого времени слишком мало, чтобы понять что-то настолько огромное.

— Но что мы знаем о времени? — вопросил Агапов. — И уж тем более о том, как это время воспринимается другой разумной цивилизацией… Важно одно – вы, лично вы передвигаете кирпичики мироздания, пускай даже вслепую, наугад. Действия и события, которые кажутся незначительными, могут изменить ход истории. Вы должны помнить об этом. Как и о том, что вы ломаете схемы. Вы – живое доказательство того, что их уравнения не сходятся. И поэтому вы опасны. А значит – ценны.

— У вас гораздо больше возможностей, чем у меня. С вашими-то ресурсами…

— У меня есть титул «основателя» и кресло в Совете, где мой голос становится шёпотом на ветру. — Горькая усмешка тронула его губы. — Мои «ресурсы» – это память о том, каким всё задумывалось. А их ресурсы – это будущее, которое они уже строят. Из камня и холодного расчёта. Без сантиментов.

— Так вы не просто участвовали, но и создали Большую Экспедицию?

Скромный профессор астрофизики Владимир Агапов, как выяснялось, скрывал за старым потёртым пиджаком много интересных деталей своей биографии.

— Сначала мы были мечтателями с чертежами. Потом – инженерами со сварочными аппаратами. А потом… пассажирами в криокапсулах. — В его голосе зазвучала давняя, нетленная гордость. — Мы – вечные учёные. А настоящий учёный – это так и не повзрослевший, любознательный ребёнок, овладевший собственным разумом. Мы все были детьми долгие десятилетия, мы горели желанием свернуть горы, и в некотором смысле преуспели в этом. А потом, когда связь с Землёй наладилась, мы разработали надёжные легенды и вернулись с тем, чтобы построить сеть наблюдения. Как паук в паутине, Росс-Ковчег незримо находился в центре событий Конфедерации, чувствуя каждое дуновение ветра на краю своей пряжи, которую мы заботливо плели с другими «опекунами».

— Я помню эти слухи. — В памяти всплывали обрывки новостей, статей и кривотолков. — В моём детстве все вокруг только и говорили о шпионах Росса, а потом всё постепенно сошло на нет. Выходит, вам удалось преуспеть и отвести от себя внимание. Но почему при всей хитрости вы не взяли власть в Конфедерации? Почему самоустранились? Можно же было избежать многих кровопролитных войн, обернуть вспять повальное скатывание людей в бедность…

— Если бы всё было так просто. — Агапов вздохнул и нахмурился. — История учит нас тому, что ничему не учит, но нас она научила хотя бы следующему: люди не готовы к справедливому обществу равных возможностей, они не хотят его. Миллионы лет эволюции не избавили человеческое существо от базового, исходного хватательного рефлекса, поэтому средневзвешенный человек всегда будет использовать любую возможность, чтобы возвыситься над другими. Зачастую – за их счёт.

Он сделал паузу, ожидая очередного слабого довода против, но я молчала.

— А значит, — продолжал он, — любая система в конечном итоге деградирует до так называемого «капитализма» в любой из его форм. А следом – до корпоративного фашизма, что мы с вами могли наблюдать воочию в Секторе… Как и двумя веками ранее, мы решили начать с создания альтернативы. Той, где ты можешь ткнуть пальцем вдаль и сказать: «Вот так жить не надо. Вот это – антипример». Теперь самое главное – правильно воспитать подрастающее поколение с сохранением преемственности, чтобы со временем можно было отбросить этот «костыль альтернативности»…

Я не была сильна в вопросах политики, поэтому мне нечего было ответить. Сложная тема справедливого миростроительства всегда бередила сердца людей, и то, что кто-то вновь всерьёз подступился к ней, уже было огромным достижением.

— Итак, я убедил Совет в том, что вы можете быть полезной, — словно бы возвращаясь из далёкого умозрительного путешествия, сказал Агапов. — Правда, я не думал, что Крючков согласится так легко. Мне вообще показалось странным его поведение… В общем, теперь вам нужно оправдать возложенные на вас надежды.

— Однажды я уже согласилась вам помочь, и из этого не вышло ничего хорошего.

— Поймите, речь идёт о вашей жизни. — Морщинистая ладонь легла на моё запястье, старик придвинулся ещё ближе. — И о жизни ваших друзей. Подумайте о них.

— Пообещайте, — выдохнула я, — Когда всё закончится, вы поможете нам уйти. Всем.

— Обещать не могу. Но сделаю всё, что в моих силах, — твёрдо ответил Агапов…

* * *

Космодром был ржавой раной на лице планеты. Глубокий, гноящийся разрез в каменной плоти, затопленный морем огней – холодных, синих, белых – и металлическим кладбищем.

С обзорной площадки я глядела вперёд, на кладку из ангаров и призрачную вышку. А сбоку, на доброй четверти площади, покоилось лежбище кораблей, которые уже никогда не взлетят. Они лежали тут и там в хаотичном порядке, словно игрушки, выброшенные разгневанным ребёнком, а над этим царством технологической смерти возвышались два титана-призрака – «Алоксилоны». Не корабли, а окаменевшие грёзы. Рёбра их обшивки зияли чёрными провалами, они походили на скелеты доисторических чудовищ, выветренные временем. Прожекторы выхватывали их снизу, и они таяли в темноте над лётным полем, будто предпочитали иллюзию величия жестокой правде распада. Как и всё здесь.

«Рыбки» поменьше кишели у их подножия – десятки одинаковых сервисных челноков-муравьёв, оставшихся с Большой Экспедиции, потрёпанные глайдеры-старички. Но взгляд цеплялся за знакомые силуэты: невесть откуда взявшиеся земные модели, а рядом – пара призраков с Кастельонского завода, последние рыцари с заводского стапеля на Кенгено, который погиб ещё раньше самой планеты. Они стояли здесь, будто надгробия моему миру.

Первые ряды ещё хранили подобие формы, но дальше начинался хаос теней и ржавых контуров – свалка, где корабли теряли имена, становясь просто металлоломом. Лес антенн, шпилей и консолей замёрз в немом крике и тянулся к небу, которое их давно забыло. Не просто свалка. Братская могила эпох.

В стороне молчали огромные ангары, сросшиеся арочными туннелями в единую стальную каракатицу. Где-то в его недрах таилась ветка технической железки – я видела лишь край ярко-жёлтого локомотива, цитадели на рельсах, торчащей из-за угла.

Эти рельсы, словно стальные артерии, пронизывали всю колонию, связывая шахты, заводы и поселения. Там, где скалы были непроходимы, их прорезали неглубокие туннели – достаточно, чтобы пролезли грузовые составы на атомной тяге, но недостаточно глубоко, чтобы туда добрались вермиды, которых я так и не увидела воочию. Пассажиры же мчались в другом измерении – по сети стремительных пневмотруб, этих подземных молний, периодически ненадолго выныривающих из толщи скал…

В тихую идиллию последних минут вкрадчиво вмешался гул снаружи, и краем глаза я заметила движение. Обернулась. Рядом со мной стоял великан в точно такой же бежевой форме, которую я получила перед отправкой на космодром. Глядя на меня сверху вниз, он прогудел:

— Как боевой настрой, Волкова? Не дрейфишь?

— Честно говоря, я счастлива свалить из этой дыры, — призналась я. — Здесь, на полевых работах я бы зачахла за полгода, если не быстрее. Я чувствую себя живой только в движении. Единственное, чего мне не хватает – это одного человека.

— Да, я наслышан про твою подругу, она отличилась, — кивнул мужчина. — Но «Анкилоны» не задействуют, это чревато демаскировкой, не говоря уже о том, что будет, если мы потеряем одного из роботов.

«А ещё Софи держат здесь заложницей. Нам даже попрощаться не дали», — подумала я, и в горле встал ком. — «А вчера… Я чувствовала, что наша с ней вчерашняя ночь – это и есть прощание. Как будто знала заранее…»

Рядом уже стояли четверо в форме, и среди них я с удивлением обнаружила Агату – ту самую девушку, которую встречали на перроне юноша и старик. Ту, что, по словам Софи, потеряла в бою свою сестру.

Ни единый мускул на лице не выдавал её чувств. Казалось, будто ничего и не произошло, но исподволь я чувствовала, как во всём её существе клокотала скрытая буря. Некое напряжение царило в группе, а у Агаты внутри что-то горело, гнало её в новый бой едва ли не на следующий день после возвращения. И я понимала её слишком хорошо – после такой потери оставаться в покое наедине с мыслями было хуже смерти.

Гул усиливался, вырастая в рокот. Мелко завибрировал пол под ногами.

— Итак, Волкова, раз уж нам теперь вместе работать – давай знакомиться, — сказал здоровяк. — Андрей Макаров, позывной «Оникс», звание – майор, но мы обычно обходимся без официоза. — Он оглядел свою команду и сделал широкий жест рукой: — Это сержант-радист Агата Скворцова, «Молния». — Коротко стриженная женщина с белоснежными волосами бросила на меня колкий взгляд голубых глаз и тут же отвела его, уставившись в окно. — Это – лейтенант Аркадий Бесфамильный, «Бурят», наш штурмовик. — Коротко кивнул хмурый и молчаливый боец с бакенбардами и густыми бровями на обветренном лице, выглядевший сильно старше своих сослуживцев. — Младший лейтенант Архип Коньков, он же – «Умник», системщик и электрик…

— Привет, — дружелюбно сказал симпатичный «Умник», белозубо улыбаясь. — А ты…

— Я Лиза Волкова. Но могу быть Анной Рейнгольд, тоже на «а» начинается, — сострила я.

— Так не пойдёт, — возразил Макаров. — Тебе нужен позывной.

«Значит, приглашаете меня немного поиграть в войнушку?» — подумала я. — «Что ж, я не против».

— В таком случае, можете звать меня «Фурия из Олиналы».

Моё старое прозвище пробуждало в памяти калейдоскоп размытых картинок – тех «подвигов», что я совершала под этим громким именем, известным каждому бедняку Ла Кахеты. Агата «Молния» едва заметно фыркнула.

— Идёт, — кивнул майор, — но давай подсократим. Будешь «Фурией»…

Грузная тень накрыла посадочную площадку. Спустя полминуты в её центр с глухим рёвом вальяжно опустился исполин грязно-синего цвета – тупоносый, похожий на майского жука, транспортный челнок.

— Вот он, твой билет домой, — кивнул в сторону корабля «Умник».

— Домой? — скептически хмыкнула я. — На Пиросе я тоже гостья. Если подумать, мой дом – это дорога. Даже не пространство, а время между двумя точками, проведённое в движении. И знаешь что? Сейчас я, пожалуй, начинаю чувствовать себя по-настоящему дома…

Ворота ближайшего к кораблю ангара разъехались в стороны, оттуда выкатился сервисный вездеход на огромных колёсах с гружёной платформой на сцепке и неторопливо пополз в сторону пыхтящей и исторгающей из себя клубы горячего пара летающей машины.

— Вперёд, спецотряд «Стриж», — скомандовал майор. — Нас ждёт прогулка под чужим солнцем.

Надев респираторы, мы двинулись к эскалатору. Воздух за тепловым экраном был остывшим до минус семидесяти, ресницы тут же покрылись инеем, и я поспешила поднять ворот повыше и поглубже спрятаться в капюшон.

Вездеход уже стоял под брюхом челнока, из которого свисали крепёжные тросы подъёмного механизма. Грузовые контейнеры исчезали во чреве корабля один за другим, пока мы шли по каменному лётному полю навстречу неуклюжему железному скарабею. Мы поднялись по трапу, и нас поглотили тёмные внутренности машины. И тут же – долгожданное тепло. Гудели обогреватели, обдавая лицо спасительными волнами, от которых по телу разливалась приятная истома.

Словно добрые друзья, пара пилотов в причудливых костюмах тепло здоровались с бойцами. Они похлопывали друг друга по плечам и, очевидно, были давно и хорошо знакомы. Я же под шумок забралась в самый угол отсека для экипажа, к крошечному иллюминатору, за которым раскинулось обширное лётное поле.

Челнок дрогнул и, с рычанием отрываясь от камня, пошёл вверх. Лётное поле поплыло вниз, и из-под тени «Алоксилонов» выползло всё кладбище целиком. Взгляд скользил по ржавым корпусам, цепляясь за знакомые силуэты земных шаттлов, кенгенских чартеров… А потом остановился.

В глубине, в самом сердце этой стальной братской могилы стоял силуэт, похожий на пчелу. «Церамбика». Раздвоенный обтекатель, серебристый корпус, сложенные на спине маневровые крылья. Форма, выжженная в памяти наравне с лицом Марка.

Я прилипла к стеклу и впилась глазами в полумрак, силясь разглядеть детали. И тут мелькнул бортовой номер. С единицей на конце. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что заложило уши.

Это был не похожий корабль – не может быть двух таких одинаковых. Это был он. Мой дом. Моя жизнь до того, как всё разлетелось на осколки. «Виатор». Каким-то немыслимым образом он оказался здесь, брошенный гнить среди чужих обломков.

Площадь ушла вниз, скалы поплыли навстречу. «Виатор» скрылся в тени гигантов, а потом и вовсе растворился в общей массе ржавого металла. Они отняли у меня прошлое и превратили его в экспонат на своей свалке.

Челнок набирал высоту. Вокруг открывались виды на укрытые чёрным ночным покрывалом антрацитовые зубья щербатых скал, протянувшиеся до самого горизонта. Внизу оставался каменный остров с его иллюзиями, могилами и высокими целями. А я возвращалась в ад, который хотя бы был честен в своём желании меня сжечь.