… Мягкий ворсистый ковёр сочной зелёной травы нежил тело.

Ощущение было всепоглощающим, я всё пыталась насытиться им, торопливо ловя ускользающие мгновения, но они рассыпа͐лись и просачивались меж пальцев, словно золотой песок.

Тонкий лёд сновидения надломился с сухим, болезненным хрустом в висках. Последние его осколки, острые и холодные, растаяли, стекая за шиворот мокрым страхом. Я ощутила под собой постель. Реальную, твёрдую. Кажется, мне снилось, что я спала в сочной зелёной траве, но она осталась на той стороне, а я была уже на этой. Вновь чувствовала своё тело. Прислушалась.

Было тихо. Лишь где-то вдалеке железно постукивал механизм, и доносились обрывки приглушённых голосов. Возвращались воспоминания – совсем не то, что я видела во сне. Чудовища, которые были многолики и опасны – и самыми опасными были те, кто носил маску человека. Сновидение тем временем и вовсе ускользнуло.

Наконец, я решилась разомкнуть глаза.

Живую руку стягивала тугая белоснежная повязка. Над головой возвышался железный потолок корабельной каюты – знакомый до щекотки в животе, почти родной. Гермостворка окна была поднята, снаружи желтели фонари. Сев на кровати, я увидела за стеклом, внизу узкий, тихий переулок. Неспешно прогуливался рослый часовой в экзоскелете, с оружием. Спина его скрылась под корпусом корабля.

Стена напротив, вся в трубах и кабелях, уходила ввысь, теряясь в темноте… И тут до меня дошло. Какой, к чёрту, переулок? Это ангар! Гигантский, безразмерный корабельный ангар!

Скачущие вразнобой мысли сложились в некое подобие порядка. Я на «Фидесе», в своей каюте, а «Фидес», очевидно, в корабле покрупнее. Вариантов всего два – либо это «Голиаф», либо «Аркуда». Оставалось только выяснить, какой из двух.

Поднявшись с постели, я взглянула в небольшое зеркало на стене. Первый раз за несколько дней посмотрела на себя, увидев бледного призрака в чистом, белоснежном белье. Что-то показалось странным, необычным. Пригляделась повнимательнее, пристальнее.

На висках у кончиков волос серебрилась седина. Не пряди, а словно кто-то провёл по волосам лёгкой морозной кистью. Свежая. Трофей. Пепельный налёт, что остался от сгоревшего ада.

«Видали мы вещи и пострашнее», — отозвалась во мне старая, автоматическая мысль. Но новая, тихая, лишь констатировала: — «Нет, не видали. Закрасишь? Ну, попробуй».

В шкафу нашлась уже знакомая адаптивная форма Ассоциации Вольных Пилотов. Давя в себе стойкое чувство дежавю, я надела форму, и из-под потолка тут же донеслась трель.

— Волкова, подходите в кают-компанию, — распорядился голос.

Чувствуя себя, словно мышь в стеклянном вольере, я покинула каюту. Откуда-то из прохода лилась непринуждённая беседа, а в конце коридора, почти упираясь головой в потолок, стоял вооружённый боец в экзоскелете поверх бронекостюма и в маске-шлеме. Рядом, напротив прохода, в лёгком, но ощутимом напряжении стоял спецназовец Галактической Службы Безопасности.

Удивительная компания – представители практически враждебных структур, да ещё и с разных планет… Провожаемая их безмолвными взглядами – одним оценивающим, как инструмент, другим ненавидящим, как нечисть – я двинулась вдоль коридора. Их позы были зеркальными; будто два пса разных хозяев, приученные не лаять, они стояли, готовые вцепиться друг другу в глотку, если прозвучит команда. А я шла между ними на голоса – в сторону кают-компании. Перешагнула порог, и на меня повернулись полдюжины лиц.

За продолговатым столом сидели: полковник Галактической Службы Безопасности Максим Ионов, капитан судна «Фидес» Диана Юмашева, командир спецотряда «Стриж» Андрей Макаров, позывной «Оникс» и, к моему бесконечному удивлению, лейтенант Аркадий Бесфамильный, позывной «Бурят». А ещё здесь были агент «Опеки» Рихард Фройде и неизвестный мужчина в тёмно-синем мундире – судя по комплекции и мертвенной бледноте кожи, он тоже был не из землян.

— Ну что, товарищ Волкова, выспались? — Ионов благородно улыбнулся. — Присоединяйтесь к нам. Полагаю, всех знаете, кроме капитана «Аркуды».

Незнакомец в мундире кивнул и отчеканил:

— Контр-адмирал второй эскадры Росса, капитан крейсера «Аркуда» Александр Орёл, честь имею.

— Лиза Волкова, — кивнула я. — Очень приятно.

Если честно, приятного было мало. Меня никак не могли оставить в покое и дать хотя бы собраться с мыслями…

Все смотрели на меня, будто ждали чего-то. Глаза полковника Ионова, как всегда, были лиричны и грустны – казалось, они даже не принадлежали владельцу. Проживая свою, отдельную жизнь, они наблюдали, записывали и делали свои собственные выводы из происходящего. И сейчас они полностью понимали моё состояние.

Первым делом, прежде чем сесть, даже прежде, чем вдохнуть, я выдавила из пересохшего горла:

— Где Алиса?

— С Алисой всё хорошо, она отдыхает, — ответила Юмашева. — А что касается твоего… попутчика в мешке… — голос её стал сухим, как рапорт о нештатной ситуации. — Он в карантинном боксе… Ты бы хоть запиской озаботилась, что ли. Раст снял мешок, а там… У человека чуть сердце не остановилось… Ладно. Не застрелили – и на том спасибо. Теперь сидит, тикает, как бомба, и жрёт сырое мясо. Прелесть… Кстати, ты голодная? Чай? Кофе?

Неровно прошагав сквозь кают-компанию, я скрежетнула по полу свободным стулом и подсела к столу. Подслушав заданный вопрос, желудок яростно зарычал, и я утвердительно кивнула. Лейтенант Бесфамильный поднялся с места и бесшумной тенью скользнул в сторону пищевого робота. Странно было видеть его без оружия и без брони – в одном лишь экзоскелете, – но движения его были, как всегда, точны и лаконичны.

— Как вы здесь оказались? — спросила я, глядя поверх всех их голов. Вопрос был адресован в пустоту между Ионовым и Юмашевой.

— Прилетели, — рубанул Макаров. — А вот ты тут как оказалась, «советник»… Это, я думаю, история позабористее нашего марш-броска…

Появился Аркадий и поставил передо мной тарелку съестного и дымящуюся чашку.

Юмашева, вежливо кашлянув, взяла слово:

— Ты вот пока чайку попей и подкрепись. А я введу тебя в курс дела, потому что времени у нас не очень много. В общем, всё обстоит примерно так… — начала Диана, откинувшись на спинку кресла. — Полтора месяца назад, когда спецназ россов штурмовал Асканий, Космофлот занялся «усмирением» Пироса. «Голиаф» забросил десант и ушёл за подкреплением. И тут в прессу просочилась информация о пандемии на мятежной планете. О том, что она подчистую выкашивает целые города и области.

Ионов кивнул, его грустные глаза подтверждали каждое слово.

— Общество всколыхнулось, — сказал он. — Людям нужна была правда, но власти отмалчивались, пытаясь спустить всё на тормозах. Дежурные комментарии перестали устраивать людей, и вскоре по всему северному полушарию начались волнения.

— Демонстрации, погромы, — продолжила Юмашева голосом плоским, как сводка новостей. — На третьи сутки в Нью-Вашингтоне у Президиума полиция открыла огонь на поражение. Двести шестьдесят семь трупов. Это стало факелом, брошенным в бензобак. Власти начали «закручивать гайки»: комендантский час, запрет на собрания, военные трибуналы… Полиция… полиция сменила водомёты на оружие. И мир загорелся…

— Чрезмерная реакция, — вставил Ионов, — всегда рождает чрезмерное противодействие. Люди, доведённые до отчаяния, начали вооружаться. Штурмовали резиденции богачей, захватывали арсеналы… Завязались уличные бои…

Юмашева вновь взяла слово:

— Началась фрагментация общего жизненного пространства, стали появляться границы. Магрибский Союз, Скандинавский Имарат, Панамский Анклав… Некогда единая планета затрещала по швам, и люди взялись за возведение стен – как в старые-добрые предэкспансионные времена…

Она отхлебнула кофе, поставила чашку с глухим стуком и обвела взглядом собравшихся. Её палец упёрся в меня, как стрелка прибора.

— Твой Альберт, — бросила она, и в голосе слышалось что-то среднее между злостью и уважением, — сбросил на Сектор настоящую социальную термоядерную бомбу.

Молчавший до того Фройде отложил планшет, на экране которого мерцали схемы, пожал плечами и сообщил, будто констатируя научный факт:

— Противоречия между супербогачами и бедняками не могли не обостриться. Пирос стал всего лишь поводом к силовому разрешению этих противоречий. Пиропатроном, если угодно.

Он усмехнулся удачному каламбуру, но в его глазах не было веселья.

— Неужели у вас на Земле начались настоящие народные революции? — в голосе Макарова, старого солдата, слышалось почти мальчишеское оживление.

Ионов водил пальцем по ободу чашки, будто рисуя невидимые схемы заговоров.

— Как обычно, — произнёс он, — кобылу взнуздывает народ, а вожжи ласково и нежно забирают так называемые «элиты». Где местные, где глобальные… И все они играют в национализм, тыкая пальцем в сторону соседа – «смотрите, вот они, ваши злые угнетатели. Ату их!»

— Этот огонь теперь просто так не потушишь. — Юмашева говорила, глядя прямо на меня, словно я была во всём виновата лично. — А в довершение поползли слухи о том, что Правление Конфедерации сотрудничает с враждебной внеземной цивилизацией. Сама можешь представить – любые слухи обрастают жуткими подробностями, фантазия у людей богатая…

Она сделала паузу, чтобы дать всем этим новостям впитаться в мой разум. Я не представляла. Я почти чувствовала, во что превратилась Земля за те дни, что я пробивалась сквозь льды Ковчега и ад Пироса. Можно ли ещё сбежать на Землю, или этой точки на карте уже нет, а я – нахожусь в бесконечном падении?

— За какие-то две недели, — продолжала Юмашева, — пожар на Земле взвился до небес. Агенты «Опеки» по каналам связи получили новый приказ: уйти «в спячку». Все, кроме пары связных. Агапов же, стоявший на вершине всей этой пирамиды, остался на Ковчеге и пропал из поля зрения. Любая связь с Ковчегом была прервана, а в отлаженных процессах началась эрозия.

— Каждый занялся своей официальной работой, — пояснил Ионов. — Капитан возила грузы между аванпостами. А я… — Он усмехнулся. — Я пытался уговорить Среднюю Азию не превращаться в Бактрийское ханство с монополией на уран.

— А потом пришла весть. — Юмашева вновь посмотрела на меня, и теперь её взгляд был иным – в нём читалось что-то вроде жалости. — Инженеры Космофлота приблизились к перезапуску Врат. И почти одновременно с этим Ионов получил сообщение от связного на «Голиафе».

Все замерли. Ионов оторвал глаза от чашки, его лицо стало каменным.

— Сообщение гласило: «Выследили и уничтожили боевую группу Росса-154. Выжили двое, они в бегах».

— Двое? — выдохнула я.

«Оникс» и «Бурят» переглянулись. Их молчание было красноречивее любых слов.

— Мы, — коротко бросил Макаров.

— Ты всё правильно поняла, — сказала Юмашева. — Тебя списали. Может, это и к лучшему. Лишнее внимание – это лишние проблемы… Так о чём это я? Ах, да. Максим Максимович, — она кивнула на Ионова, — моментально взял инициативу в свои руки. Согласовал себе командировку на Пирос и попросил срочно снять меня с маршрута. Руководство ГСБ с радостью ухватилось за шанс выдернуть это дело из-под носа Космофлота и двинуть старую шпионскую историю. Найти и допросить оперативников Росса… если они ещё живы – это было бы настоящим подарком. Для «Фидеса» оформили экстренный пропуск, и когда Врата запустили, мой корабль, растолкав очередь военных транспортов, первым нырнул в гиперпространство с опергруппой ГСБ на борту…

— После прибытия к Пиросу, — сказал Ионов, задумчиво глядя в свою опустевшую чашку, — мы выяснили, что над южным полюсом планеты висит неопознанный военный линкор. Всем, понятное дело, было известно, чей он, но воякам совершенно не хотелось соваться в его зону поражения.

Александр Орёл, до сего момента не произнёсший ни слова, отчеканил:

— Предупредительный залп из плазменных пушек и полное радиомолчание действуют лучше всяких слов.

Службист продолжал:

— Поэтому в качестве переговорщиков выступили мы. Тем более после того, как варварским образом был уничтожен разведотряд Макарова. — Ионов кивнул «Ониксу». — Конфедераты наплевали на все конвенции при штурме радиовышки. Старшие офицеры получили свой нагоняй, но так и не смогли объяснить, что это вообще такое было. А главное – зачем.

— Неудивительно. — Я вспомнила долговязых чудовищ в солнечных очках и взрыв синих брызг.

Максим Ионов отодвинул чашку и сообщил:

— У меня было всё, что нужно, чтобы вести переговоры – доверие начальства, репутация и формально нейтральный космический корабль. Сами переговоры состоялись. Сперва – со штабом армии Конфедерации… Основной целью был обмен информацией и разработка плана дальнейших действий – с учётом всех непростых обстоятельств.

— Но как вы нашли меня? — спросила я, наконец расправившись с вожделенным завтраком.

— Мы тебя и не искали, — Юмашева фыркнула. — Махнули крылом над Ла Кахетой и двинули на юг, навстречу «Аркуде». А тут глядь – на тепловизоре точка, да ещё какая… Костёр до небес было видно с орбиты. Не степной пожар, а целенаправленное горение…

— И это показалось нам странным, — подхватил полковник Ионов. — Команды биологической защиты были только в пути, поэтому термообработкой жилого фонда это быть никак не могло.

— И тут во мне что-то щёлкнуло. — Диана посмотрела на меня с холодной, почти профессиональной констатацией. — Я вспомнила: если где-то всё горит и рушится, Волкова поблизости. Правило простое, как в учебнике криминалистики. Ищи связь между несвязанными событиями через повторяющийся элемент.

— Я знала, что ты обо мне невысокого мнения, — пробормотала я.

— «Фактор Волковой». Забыла? — с мрачной иронией улыбнулась капитан Юмашева. — На пепелище мы тебя не нашли, зато оттуда было рукой подать до мелового карьера, где ты похоронила друга… Твои дороги, как водится, ведут от могилы к могиле, поэтому я решила сделать небольшой крюк. Полчаса времени мало что изменили бы, но я не могла не проверить свою интуицию на прочность…

— Всё это какая-то дичь, — прошептала я и уткнулась лицом в ладони.

— Что есть – то есть, — заключила Юмашева и замолкла.

Выдержав паузу, Макаров пробасил:

— Следом за «Фидесом» через Врата хлынула целая флотилия. Прямо сейчас на восточном космодроме кипит работа – как мы и предполагали, вся эта суета была неспроста. Конфедераты разгружают бронетехнику и комплектуют команды зачистки.

— Всё идёт по плану, и скоро здесь снова будет кипеть жизнь, — сказал Фройде.

— Если, конечно, заразу не завезут на Землю, — протянула Юмашева. — В этом случае можно будет смело заворачиваться в простыню и ползти на кладбище.

Я отняла руки от лица. Мои товарищи переглядывались, и лишь один Аркадий сидел с отсутствующим видом и смотрел сквозь ферропластовое окно в темноту ангара.

— Бурят, — позвала я. — А ты как сюда попал?

— Резервная точка эвакуации, — он меланхолично пожал плечами. — На следующее утро меня забрали. Выйти из окружения было нелегко, пришлось несколько поднапрячься.

— Мы, собственно, здесь задержались почти на двое суток сверх плана, — сообщил Макаров. — Сидели на точках, как на яйцах, ждали, пока ты выйдешь на одну из них, но ты так и не появилась. Какие-то трудности по пути возникли?

— Лучше не спрашивай, — выдохнула я, едва ли не сползая под стол.

— Кстати, а где твой браслет? — походя поинтересовался Оникс.

Отрицательно помотав головой, я спрятала глаза – но не от стыда, а от чего-то другого. От понимания, что этот крутой поворот судьбы, эта «оплошность» – потеря браслета – была не ошибкой. Это был выбор. Слепой, инстинктивный, случайный, но выбор. И он привёл меня не к точке на карте, а к долгу. К Алисе.

И теперь, глядя на этих людей, я знала: они могут забрать у меня всё. Корабли, оружие, свободу, жизнь. Но этого – моего долга, этой хрупкой, окровавленной причины жить – они отнять не смогут…

— Диана… — я заставила себя встретить её взгляд. — Что будет с Алисой?

— Вопрос правильный, — кивнула капитан. — Очевидно – девочке нужна семья. И, очевидно, тебе нужно решить, готова ли ты стать для неё этой семьёй. В конце концов, это ведь ты её оберегала.

Все, включая Бурята, внимательно смотрели на меня.

— Я не смогу. — Слова вырвались сами, обжигая горло горечью правды. — Я обязана вернуться на Ковчег. Там… там меня ждут. Не все, но те, кто остался и ждёт – это мои. Но это мой долг и моя война, а Алисе нужен дом. Не крепость, не поле боя, не лаборатория под чужим небом. Ей просто нужен дом. И я… я не смогу ей дать его там.

— Как и себе, — тихо, но чётко заключил Макаров.

— Это очень правильное решение, — одобрительно кивнул Фройде. — Девочке лучше остаться в Секторе.

— Диана, я прошу… позаботься о ней, — сказала я. — Сможешь пообещать, что не бросишь её и не сдашь куда-нибудь?

Юмашева тяжело вздохнула и откинулась на спинку кресла. Пауза затянулась.

— Ладно, чёрт возьми, — наконец выдохнула она, небрежно проводя рукой по волосам. — Раз «Опеку» прикрыли, начну свою собственную. Пусть остаётся со мной. Это намного лучше, чем доверять одного сломанного ребёнка другому, едва стоящему на ногах. Зная тебя…

Она умолкла, но её слова не задели – они прошли сквозь меня, как сквозь пустоту. Внутри не было ликования. Был лишь холодный, тяжёлый якорь принятого решения, опустившийся на дно души, вытеснив оттуда последние капли паники. Алиса будет жива и здорова, у неё будет крыша, еда, покой и какая-никакая, но семья. Всё то, что я не могла ей дать. Всё, кроме войны и вечного выживания.

И вместе с облегчением поднялась другая волна – острая, режущая, знакомая боль расставания. Я снова теряла семью, едва обретя её. Но на этот раз выбор был сознательным – и в этой доброй воле была странная, горькая правота.

Майор Макаров прокашлялся и обратился к собравшимся:

— Итак, насколько я понимаю, здесь нас больше ничто не держит. Замминистра Фройде официально числится пропавшим без вести. Верно, товарищ Ионов? — Максим молча кивнул. — Через несколько часов мы покинем систему Мю Льва и вернёмся на Ковчег.

— И тогда начнётся самая сложная часть, — пробасил контр-адмирал Орёл. — Если всё, о чём вы говорили – правда, в лице Крючкова мы имеем предателя. И единственным человеком, который сможет его изобличить, являетесь вы, Фройде. Я постараюсь обеспечить вашу безопасность, но открыто воевать за вас не смогу – у меня слишком мало людей.

— Я надеюсь, это не понадобится. — Рихард Фройде хитро прищурился. — Меня никто не ждёт, официально я пропал. А вы трое – вообще покойники. — Он поочерёдно посмотрел на Макарова, Бесфамильного и меня. — Поэтому, если будем действовать быстро и слаженно – мы сможем его прижать… Товарищ Орёл, у меня одна просьба. До прибытия и после него обеспечьте отсутствие утечек, чтобы на Ковчеге обо мне никто не знал. Пусть всё внимание людей будет приковано к чудесному спасению штурмовой группы… Её части.

— Найдём для вас тёмный чуланчик, — сказал Орёл.

— Все взгляды будут прикованы к вам, госпожа Волкова. — Фройде уставился на меня своим холодным, аналитическим взглядом. — Вы вернулись с того света, и это крайне радостно для нас всех, но может быть довольно неожиданно для тех, кто будет нас встречать. Так что готовьтесь к холодному приёму морально, а мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы уберечь вас физически. Уважаемые коллеги… — Он глянул на Ионова и Юмашеву. — Вам есть что добавить?

— У вас своя война, у нас – своя, — Максим Ионов устало потёр переносицу. — Мы отчитаемся перед Флотом о переговорах и расскажем про конец «Опеки». ГСБ получит отчёт, а потом мы отправимся тушить пожар – попробуем запустить мирные переговоры с «Фуэрцой дель Камбио». Кажется, они всё ещё где-то на севере.

Я вдруг вспомнила несчастного мальчика из сожжённого дома содомитов.

— Максим, — обратилась я к Ионову. — Передай им, учёным, кое-что. Я не уверена, работает ли это со взрослыми. Скорее нет, чем да, но с детьми – точно да.

— Что ты имеешь в виду?

— Заражённые дети… — я запнулась, перед глазами встали тени детей этого мира. — Они не нападают, если не видят твоих глаз.

— Да, мы уже догадались, — кивнул он.

— Или… если не слышат страха в твоём дыхании, — добавила я, вспомнив бассейн с шарами и бьющие в панорамную крышу тяжёлые капли дождя. — В них… в них ещё остаётся что-то. Не разум, а какой-то осколок, отражение. Они всё ещё ждут, что мир будет к ним добр. И если мир не будет… они просто перестанут ждать. Перестанут быть… Может быть, именно дети спасут всех остальных.

— Хорошо, я передам. Возможно, это ключ к пониманию и лечению болезни. Учёным будет чем заняться. — Ионов обвёл присутствующих взглядом. — На этом всё?

— Попробуйте найти кое-кого, — попросила я, сдерживая дрожь в голосе. — Торговый центр «Мираж», недалеко от Амара. Там девочка с повязкой на глазах, на третьем этаже. Попробуйте её найти. Я уверена – она не нападёт.

Едва заметная вспышка мелькнула в глазах Ионова.

— Записал, — кивнул он. — Что-нибудь придумаем.

— И ещё… Школа в Амаре. Они в подвале, их там много. Я не знаю, сколько… Вот теперь всё, — подвела я черту.

Максим Максимович устало вздохнул. Оникс поднялся из-за стола.

— Давайте собираться в путь. Волкова. — Голос майора стал жёстким. — С учётом обстановки на Ковчеге даю тебе двадцать минут на окончательное решение. Остаёшься на «Фидесе» или отправляешься с нами.

— Решение принято, — ответила я тихо, и в голосе уже ничто не дрогнуло. — Я лечу на Ковчег, заканчивать свою войну. — Я обвела взглядом людей за столом, задержав взгляд на Юмашевой. — Отдаю вам самое ценное, что нашла в этом аду. Позаботьтесь о ней. А эти двадцать минут я лучше проведу с той, кто дала мне понять, что всё это было не зря…

* * *

В лазарете, на той самой койке, где когда-то доживал последние часы андроид-мизантроп, теперь отдыхала девочка. Она лежала в обнимку с белым плюшевым медведем, который держал в лапах неизменный красный рождественский леденец, а голову мишки венчал всё тот же нелепый и смешной колпак.

По экрану головизора в углу прыгали нелепо яркие, доисторические мультяшные персонажи – наследие забытой Земли, детский праздник на фоне апокалипсиса. А на тумбе, как реликвии на алтаре, стояли две рамки с уже знакомыми фотографиями – живая память девочки о пропавших родственниках, заключённая в образы, вместе с нами прошедшие через всё в чужой наплечной сумке.

При моём появлении Алиса села на кровати и обрадованно воскликнула простуженным голосом:

— Лиза! Я так рада!

— А уж я как рада тебя видеть, ты и представить не можешь! — Вмиг оказавшись рядом, я стиснула её в объятиях. — Ну как, боевая подруга, тебя никто тут не обижает?

— Нет, наоборот, все ко мне очень добры! Кормят, мультики показывают, и даже мишку постирали. — Она протянула мне душистую, белоснежную игрушку.

Несмотря на жар, исцарапанное лицо, слезящиеся глаза и бледный вид, Алиса искрилась счастьем. Её кошмар остался позади, и теперь её окружали только хорошие люди – те самые, которым смело можно открывать любую дверь.

— Мне скоро уезжать, — сказала я, и улыбка на её лице замерла и медленно растаяла. — Очень далеко.

— И меня с собой ты не возьмёшь, — пробормотала она, опустив взгляд на медведя.

— Это очень холодный каменный мир. — Я погладила её по раскалённому потному лбу, провела рукой по шелковистым волосам. — Тебе там точно не понравится.

— Но мы же боевые подруги…

— Так точно, — я попыталась улыбнуться. — Только наш бой закончился победой. И это – здорово. И теперь нам надо вернуться к мирной жизни, а в мирной жизни у каждого человека должен быть настоящий дом, и должна быть мама.

— А ты разве не можешь быть ею? — с надеждой в голосе спросила она. — Ну, хотя бы пока моя настоящая мама не найдётся…

Вопрос ударил в солнечное сплетение, вышибая воздух. «Мама». Слово-призрак, слово-раскалённый нож. Я увидела на секунду не Алису, а себя в её возрасте и на её месте – такую же потерянную, жаждущую того же самого слова от кого угодно.

— Я… — голос сорвался на хрип. — Я не умею быть мамой, Алиса. Я умею быть щитом. Оружием. Я учусь быть человеком, но материнству… ему нужно учиться в мире, где есть пелёнки и сказки на ночь, а не арбалеты и чудовища в обличии людей. А капитан… она уже прошла этот путь. Она сможет дать тебе то, что я не могу – не защиту от чудовищ, а защиту от одиночества. Понимаешь?.. Я её знаю, она очень хорошая, и с ней ты будешь счастлива. — Я гладила её по голове и улыбалась сквозь влажную пелену на глазах. — А вот что я точно смогу – так это стать твоей старшей сестрой. Хочешь?

— Хочу. А мы с тобой ещё увидимся?

— Обязательно. — Я смотрела в её серьёзные пронзительно-голубые глаза и понимала, насколько прикипела к этому маленькому человеку за последние дни. — Однажды мы непременно встретимся, ведь мир-то на самом деле очень-очень маленький.

— По-моему, он просто огромный, — возразила она.

— Это пока ты мало знаешь, он кажется большим. А потом понимаешь, что он – как пазл. Сложный, с кучей деталей. Но чем больше прокладываешь по нему маршрутов, тем ближе его разгадка. А потом в один нежданный момент ты будто просыпаешься и начинаешь понимать его принципы. Ещё неизвестно, какой кусочек подойдёт в это место картины-головоломки, но ты уже точно знаешь, что будет на нём изображено.

— Да, с пазлами в самом начале всегда трудно, — пробормотала Алиса.

— Надо только искать, не опускать руки и не сдаваться. Даже если очень хочется… Мишка, — обратилась я к плюшевому медведю, — присмотри за подругой. А ты, Алиса, присмотри за капитаном Юмашевой. Идёт?

— Договорились. — Она немного помедлила и спросила: — Скажи, Лиза, я была смелой?

— Да, ты очень смелая и храбрая. Ты даже смелее меня, — честно призналась я. — Знаешь, ведь храбрый – это не тот, кому не страшно, а тот, кто боится до тошноты, до дрожи в коленках, но всё равно делает следующий шаг. Потому что за тобой – тот, кто не может. Или потому, что впереди – то, что важнее тебя… Наверное, однажды становится понятно, что страх – не враг. Он топливо. Тот самый кусочек пазла, который всегда с тобой… Ты взяла свой страх – страх остаться одной, страх этих тварей – и сделала из него оружие. Ты обманула взрослых, вооружённых и уверенных в себе, потому что была сильнее своего страха. Не смелее. Сильнее. И никто тебя так и не раскусил. Даже я.

Она лучезарно улыбалась, и при этом была готова в любую секунду расплакаться.

— Я не люблю долгих прощаний, — голос мой дрогнул. — Так что… просто будь счастлива.

— Я буду скучать, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся вселенная нашей короткой общей жизни.

«И я. Каждый день», — хотела ответить я, но не смогла.

Просто кивнула, сжав челюсти до боли, чтобы не издать ни звука. Обняла её. Не крепко, а точно – так, чтобы запомнить вес её головы у себя на плече, ритм прерывистого дыхания, форму каждого позвонка под пижамой. Это был не жест прощания, а сохранение образа в памяти. Образа, который уже никогда не сотрётся. Коснулась её горячего лба своим – коротко, по-сестрински.

Отпустила. Глаза наши встретились – два берега одной реки, которая уже разливалась между нами. Я развернулась и вышла. Шаг, другой, третий – не оборачиваясь… потому что знала: если увижу её лицо ещё раз, мой долг перед прошлым растворится, как дым, и я останусь здесь, сломав все свои новые правила. А этого допустить было нельзя…

* * *

«Фидес» басовито гудел, словно трансформаторная будка под напряжением. Металлические стены просторного ангара «Аркуды» отражали вибрацию корабля, готового к вылету, а мы втроём – я, Юмашева и Ионов – стояли под обтекаемым дельфиньим носом.

— Ты точно не передумала лететь на Ковчег? — спросила капитан Юмашева.

— Надо помочь вывести Крючкова на чистую воду, — твёрдо произнесла я. — К тому же, я должна быть рядом с моими друзьями, Васей и Софи.

— Понимаю. — Она кивнула. — Что ж, здесь, пожалуй, наши пути расходятся. Желаю удачи.

— Знаешь, меня один вопрос всё это время мучил, — сказала я. — Почему ты всегда появляешься в самый последний момент, когда уже вовсю пахнет палёным?

— Скажи спасибо, что вообще появляюсь, — усмехнулась она.

— Тогда в следующий раз не доводи до крайностей и прилетай пораньше.

— Это уж как пойдёт. — Она пожала плечами. — Может, ты другого ангела-хранителя и не заслужила.

— Судя по всему, у меня он не один, хотя я не заслужила никакого… Ну, до новых встреч. — Я обняла капитана Юмашеву и повернулась к полковнику: — Берегите человечество, Максим Максимович. Хотя бы ту его часть, что ещё не разучилась любить и рожать.

— Сделаю всё, что в моих силах, — повторил он свою старую мантру, но в этот раз в его голосе прозвучала не служебная формула, а что-то живое, человеческое. То ли клятва, то ли прощание человека, который только что понял, что больше никогда меня не увидит.

Я развернулась и направилась в сторону шлюза, рядом с которым, облокотившись плечом о стальной рейлинг, меня ждал рослый майор Макаров. Позади звучал отдаляющийся голос Максима Ионова:

— Знаешь, я ждал подходящего момента… И, кажется, он наступил. — Голос Ионова стал тише. — Юмашева Диана Александровна, согласна ли ты стать моей женой? Ребёнку не помешает отец.

— Макс, ты просто невозможный романтик, — со смесью иронии и плохо скрываемого восторга в голосе ответила та. — Вокруг война, мор, человечество трещит по швам, и тут ты – с таким красивым кольцом… Да. Тысячу раз да!

Меня накрыла волна такого внезапного, чистого, чужого счастья, что дыхание перехватило. Сердце не заколотилось – наоборот, оно замерло, словно увидело чудо. В горле встал ком из смеха, слёз и такой дикой, незнакомой радости, что я едва не задохнулась. Я сдерживалась из последних сил, чтобы не сделать чего-нибудь дурацкого – не запрыгать тут же, посреди ангара. Не закричать от радости, чтобы металлическое эхо подхватило мой вопль и множило его, превращало в хохот, в перезвон колокольчиков. Чтобы на меня смотрели эти долговязые вояки в шлемах и без, эти майоры и адмиралы, и думали, что…

Нет. Я сжала кулаки, вдавив эту дикую, ликующую энергию глубоко внутрь, превратив её в тёплое, пульсирующее свечение где-то под рёбрами. Не сейчас. Не здесь. Я пойду своей дорогой дальше, не оборачиваясь, и когда пенная волна отхлынет, соберу все эти жемчужины, что будут вынесены на песок, и сберегу их в своём сердце…

Створы шлюза медленно сходились, отделяя меня от огромной прямоугольной пещеры, которая вскоре наполнится яростно ревущим воздухом и освободит «Фидес» – мой дом, ещё один дом среди множества других – на волю.

И я пошла. Шаг за шагом, собирая рассыпанные жемчужины. Вот эта – тёплая и шершавая – ладонь Фёдора, что вытащил меня из челябинского снега. Вот холодная, огранённая – взгляд Ионова: «Мы предлагаем сотрудничество». Вот обугленный, пористый камешек – наша с Рамоном встреча в неярком свете предбанника лаборатории. А вот – гладкая, переливчатая, только что упавшая к моим ногам: «Тысячу раз да».

Моя коллекция. Не прошлое, но артефакты. Доказательства того, что я была здесь, чувствовала, теряла и, вопреки всему, иногда – находила. Они были разрозненными, болезненными, прекрасными осколками зеркала, в котором я с трудом узнавала своё отражение. Но – да. Это было моё отражение.

Коллекция была очень разная, но, несмотря ни на что, хорошего в ней неизменно становилось всё больше. Ведь чтобы вспомнить что-то плохое, приходится напрягаться, а хорошее и ценное волны памяти выносят на берег сами.

Эта коллекция – и есть я. Всё, что я успела собрать. Всё, что привело меня сюда. Всё это было, мелькало, словно танец немыслимого калейдоскопа, и вдруг я обнаружила себя здесь и сейчас. И подумала: а сколько ещё этих слепков и образов пополнят её, прежде чем моя коллекция будет завершена?

Что же там, за следующим поворотом судьбы? Что там, после этого момента, когда от меня уплывает моё самое светлое, что могло бы быть в этой жизни, а я разворачивалась, чтобы идти в свою тьму?

Ощущение праздника, который должен вот-вот начаться, но всё никак не начинается, сходило на нет, сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь в свой привычный и размеренный ритм. Шторм, ночующий в облаках, сделал глубокий вдох – и за толстыми слоями корабельного титана врата дока разверзлись в небо. Мир дрогнул, пришёл в движение исполинский швартовочный стапель, выпуская в атмосферу планеты тех, с кем мы волею судеб стали одной семьёй.

Шаг, другой, третий… Моя коллекция жемчужин тихо звенела в груди, как связка амулетов. Память. Долг. Любовь. А я вспоминала слова из далёкой песни: «Битва за жизнь – или жизнь ради битв. Всё в наших руках». И что же я? Что я только что выбрала?

Пожалуй, не то и не другое. Я выбрала нести всё, что в моих руках, с собой. Всё. Всё до последней жемчужины.