Мы с Мил остались в баре последними. Когда Текс уходил, мы не поцеловались, но объятия определенно затянулись.

Я поговорила с людьми, которых видела в городе, с теми, кто мог узнать меня. Мне стало интересно, выполнял ли Витнер свою работу. Действительно ли он беседовал с людьми или по какой-то причине так повезло только Неду и Клаудии? А вдруг он влез в их жизнь не ради переписи, а ради чего-то, что привело к убийству?

Мой неформальный опрос результатов не дал. Несколько человек кивнули и сказали, что говорили с Витнером и разговор был коротким. Некоторые сказали, что не слышали о нем. Большинство признались, что намеренно его избегали.

Может, это тоже повлияло на его странное поведение. Может, он всего лишь пытался делать свою работу, а перед ним захлопывали дверь. Такое кого угодно расстроит.

А может, Мил была права, и он убийца. Но почему? Какой у него мотив? Я не выяснила ничего нового и так и не поговорила с Грилом.

Мы с Мил помогли Бенни прибраться. Клаудия снова собиралась ночевать в подсобке, и хорошо, но теперь мы переживали, что Бенни не отдыхает. К счастью, Виола предложила сестре переночевать в Бенедикт-Хаусе со всеми остальными.

– Вам нужно заставить ее вернуться домой, – сказала Мил Бенни. – Ей нужно научиться жить одной. Чем раньше, тем лучше.

Она была права, но лучше бы оставила свое мнение при себе.

Бенни пожала плечами.

– Орин мне сказал то же самое. Еще сказал, что она может остаться у него, но только с разрешения Грила.

– У Клаудии есть родственники в других штатах? – спросила я.

Бенни покачала головой.

– Никого, с кем бы она хотела жить. Скорее всего, она останется здесь и через сорок лет поймет, что прожила в Бенедикте хорошую жизнь, особенно после того, как ее мужа убили.

Мил пожала плечами и отнесла пару пивных бутылок в бак для переработки за барной стойкой.

В конце концов Бенни нас прогнала, сказав, что скоро придет в Бенедикт-Хаус. Она только хотела убедиться, что в баре все в порядке.

На улице мы снова встретили Гаса – и остальную стаю тоже.

Собаки, сани и Элайджа стояли на дороге перед главной площадью. Я видела Элайджу в баре, но собак не заметила.

– Эй! – крикнула я, повернув в их сторону. Ветер донес до него мой голос, и через пару секунд Элайджа обернулся.

– Бет, Мил, привет. – Он стоял в санях. – Как вы вовремя. Вы как раз хотели познакомиться с собаками.

Он наступил на какую-то штуку, прикрепленную к саням, – я предположила, что это тормоз. Сани выглядели старыми, так что если ему и привезли паромом новые, то это были не они.

Собаки явно нервничали, но по приказу Элайджи сели.

– Они были тут все это время? – спросила я, рассматривая упряжку с Гасом во главе.

– Нет-нет. Я только что сходил домой и вывел их. Решил дать им побегать, пока опять все не завалило снегом. А то они начинают на стенку лезть.

Мороз кусался, но собакам все было нипочем. Снег еще не пошел, хотя даже я понимала, что скоро повалит. Я замерзла, но общаться с животными было слишком приятно, чтобы беспокоиться об этом. Больше всего меня удивила Мил. Она просидела с каждой собакой по несколько минут, разговаривая с ними и почесывая за ушами.

В детстве у меня не было питомцев. Я никогда не видела, чтобы мать была в таком восторге от животных. Все собаки были помесью хаски: три бурые, две черно-белые и три полностью темные. Только Гас выглядел чистопородным – с гладкой шерстью, четкими пятнами на шкуре и ярко-голубыми глазами.

Мы с Мил мгновенно влюбились в собак, а они мгновенно влюбились в мою мать.

– Я бы с удовольствием узнала побольше о езде на упряжках, – сказала она Элайдже.

– Без проблем. Приходи в любое время. Если не застанешь, значит, я вытаскиваю кого-то с обочины и скоро вернусь. С радостью покажу все, что знаю.

Мать смотрела на собак с абсолютно зачарованным видом. Я никогда не видела ничего подобного.

– Спасибо, – сказала она. Сильный порыв ветра едва не сбил нас с ног.

Элайджа взглянул на небо с искренним сожалением.

– Пора нам по домам. Еще увидимся.

Он взобрался на сани и поднял ручку тормоза, напоминая потрепанного, но милого Санту, чья основная упряжка не смогла выйти на работу. Я посмотрела на Мил – она не отрывала взгляда от убегающих собак.

– Ого, – сказала я.

Она посмотрела на меня.

– В жизни ничего подобного не испытывала. Я полюбила их с первого взгляда. Между нами будто связь мгновенно возникла. А у тебя как?

– Я тоже в восторге, но, наверное, связь не такая крепкая, как у тебя.

– Ох, – выдохнула она. В ее глазах стояли слезы.

– Мил, ты чего?

Она встряхнула головой.

– Прости. Это был лучший момент вечера.

За всю мою жизнь, – и когда мы получали плохие новости, и когда я лежала в больнице, – я никогда не видела, чтобы она плакала. Ни разу. Это меня потрясло, но не успела я задать хоть один вопрос, как она пошла дальше. А когда мы вернулись на тротуар, слез и след простыл.

До этого я ни разу не оставалась в баре до закрытия. Пока мы возвращались в Бенедикт-Хаус, борясь с ветром, я чувствовала, как силы покидают меня. Хотя в какой-то степени ветер блокировали здания, а мороз был уже не такой уж и кусачий.

– Мне понравился твой парень, – сказала Мил.

– Он не мой парень… пока что. Еще посмотрим.

– Ну, наслаждайся моментом.

Конец фразы она не произнесла, но он прозвучал у меня в голове: «Пока можешь». Я не останусь в Бенедикте навсегда, по крайней мере не планировала. Честно ли было строить отношения с Тексом, зная почти наверняка, что им придет конец?

– Ага, посмотрим. – Я помолчала. – Я так устала, сейчас усну прямо на ходу.

– Я тоже.

Мил резко остановилась и преградила мне путь рукой.

– Слышишь?

Мил смотрела в сторону Бена. Я проследила за ее взглядом и прислушалась.

Свет из окна бара лился на площадь, статую не освещал.

А потом я услышала: хруст, будто кто-то идет по заледеневшему снегу. Такой звук могло издавать и животное, но это явно были шаги человека – двуногого.

Но во мраке ничего не двигалось, и было тяжело определить, с какой стороны доносится звук.

В городе жили три лошади на вольном выгуле. Но у них был дом, стойло, где они могли укрыться от непогоды. Я давно их не видела. Могли это быть они?

Я шагнула к краю тротуара и прислушалась.

– Кто здесь?

Ответа не последовало, и шаги стихли. Я огляделась. Мне совершенно не нравилось, что за нами кто-то незаметно наблюдает и намеренно не отзывается.

Грудь сдавило паникой, живот скрутило.

– Бет, – сказала Мил, взяв меня за руку, – ты задыхаешься. Посмотри вокруг. Все в порядке. Мы почти дошли. – Она кивнула на дверь Бенедикт-Хауса. – Всё хорошо. Наверно, это просто зверь. Или придурок, который не отзывается. Это не то… о чем ты думаешь.

Я и не заметила, как мое дыхание сбилось. Это был не такой сильный приступ, как те, что случались, когда я только приехала в Бенедикт, однако чистый ужас никуда не делся. Это зло до сих пор могло залезть под кожу и управлять мной.

Но теперь со мной была Мил. Она стояла рядом и держала меня за руку. Все было хорошо. Это просто звук, я слышала его тысячу раз.

– Не пускай его в голову, дочка. Ты можешь не пускать тех, кого не хочешь. Вытолкни его. У него было три дня, не давай ему больше ни минуты.

Что-то подобное она говорила, когда я лежала в больнице. Тогда ее слова показались мне логичной, но туманной идеей. Теперь она стала реальнее, и я была готова впиться в нее зубами.

– Да, – сказала я, и теперь уже мои глаза наполнились слезами. – Да.

– Вот так. Хорошо. – Мил отпустила мою руку. – Ты здесь. Ты в порядке. Ты в безопасности.

– Мама. – Я сморгнула слезы.

– Да, это я. Может, мама из меня не очень, но я буду стараться.

Я икнула. Нет, может, она и не была самой нежной матерью в мире, но она буквально скрывалась от закона, потому что в стремлении защитить своего ребенка доходила порой до безумия.

Она была мстительной и зацикливалась на своих идеях, как никто другой, но я была рада, что именно она стояла рядом и приводила меня в чувства после того, как я разволновалась из-за дурацкого хруста снега.

– Пойдем внутрь, – сказала Мил. – Я с ног валюсь.