Той осенью миссис Адамс как-то утром вошла в комнату к Элис и застала дочь завершающей свой скромный туалет перед выходом на улицу. В зеркале отражалось лицо девушки, полностью гармонирующее со строгостью делового наряда.

– Солнышко, почему ты такая мрачная? – спросила мать. – Ты не нашла ничего понаряднее этого простенького темного платьица?

– Как по мне, ничуть я не мрачная, – рассеянно ответила Элис. – Вот, сижу и размышляю. Может, пора?

– Что «пора»?

– Пора подумать… и о себе, ведь так?

Проигнорировав вопрос, миссис Адамс внимательно оглядела девушку.

– Не понимаю, почему бы тебе не надеть что-то более яркое, – сказала она. – В твоем возрасте это красиво и уместно. Ты же идешь на улицу, поэтому должна одеться настолько хорошо и красиво, насколько это возможно. Покажи им всем, что задора тебе не занимать!

– О чем ты, мам?

– После бегства Уолтера и кошмара с бизнесом отца нам этого не хватает. А так все увидели бы, что ты голову не опускаешь.

– Кто увидел бы?

– Все эти девицы, которые…

– Но они – не я! – Элис усмехнулась и покачала головой. – Хватит наряжаться для кого-то постороннего; даже если они меня и заметят, все равно подумают что-нибудь свое. Как бы смешно это ни звучало, но мало кто способен заставить людей думать так, как ему хочется. Стараешься, из кожи вон лезешь, говоришь себе: «Они это заметят и подумают так-то и так-то», а они на все смотрят по-другому. Думают что-то иное и обычно то, чего ты от них точно не ожидаешь. По-моему, в притворстве хорошо только одно – мы сами себя развлекаем самообманом, пока пытаемся обмануть других.

– Ладно, но это никакое не притворство. Ты должна показать людям, что по-прежнему высоко держишь голову, потому как это правда. Ты же не хочешь, чтобы Милдред Палмер подумала, что ты опустила руки?.. Да ты сама понимаешь, нельзя ей этого позволить!

– Мам, она даже не узнает, как именно я держу голову и руки.

Элис прикусила губу, затем чуть улыбнулась и добавила:

– В любом случае голова моя не опущена – нет, не этим утром, уверяю тебя.

Миссис Адамс внезапно сменила тему разговора.

– Ты в центр собралась? – спросила она.

– Да.

– Зачем?

– Мне надо там кое-что посмотреть. Расскажу, когда вернусь. У тебя есть какое-то поручение?

– Нет, наверное, не сегодня. Мне подумалось, неплохо бы присмотреть новый ковер, но я, пожалуй, потом сама с тобой схожу, вместе выберем. Это для папиной комнаты; там, кажется, нужен новый.

– Мамочка, как я рада, что у тебя такие мысли. Правда, я не думаю, что папа заметит перемену, но его старый ковер… Да, он совсем износился.

– Но это не для отца, – пояснила мать. – Нет, ему и старый сойдет; к тому же он разворчится, что мы из-за него суету разводим. Нет, я задумала кое-что иное: переселить отца в комнату Уолтера. По-моему, ему все равно…

– Наверное, ты права, – с грустью согласилась Элис. – Кто-то недавно звонил в дверь. Приходили… по тому самому поводу?

– Да, как раз перед тем, как я сюда поднялась, миссис Лор прислала записку. То был действительно симпатичный молодой человек. Очень симпатичный молодой человек, – повторила миссис Адамс, чуть повеселев, и с намеком посмотрела на дочь. – Некий мистер Уилл Диксон. Миссис Лор пишет, что он получил первоклассную должность в газовой компании и теперь легко может себе позволить хорошую комнату. Если я перееду жить к тебе в спальню, мы поселим молодоженов у меня, а мистер Диксон займет комнату отца, и все наладится. Мне также подумалось, что в столовой тоже можно поставить еще один стул, и тогда за нашим столом уместятся одиннадцать человек с учетом приходящих. Видишь ли, раз уж я плачу кухарке двенадцать долларов в неделю – на меньшее-то она не согласна, – тогда пусть готовит еще на одного, так доход выше. Конечно, все эти перемены чрезвычайно волнительны, даже интересно, как мы справимся. Ты тоже думаешь, что одиннадцатый поместится?

– Да, полагаю, что это можно устроить.

Миссис Адамс просияла:

– Уверена, нам понравится жить в одном доме с молодоженами и особенно с этим мистером Уиллом Диксоном. Он показался мне настоящим джентльменом, ему так важно поселиться в приличном окружении. На меня он произвел замечательное впечатление, и про свое имя тоже рассказал: его зовут не Уильям, а именно Уилл – родители так решили и крестили его так же. Любопытно, да? – Миссис Адамс сделала паузу, а потом, пытаясь говорить беспечно, к чему дочь давно привыкла, повторила: – Весьма любопытно, правда? Очень необычно и привлекательно, ты так не думаешь?

– Бедная мамочка! – Элис сочувствующе улыбнулась. – Бедная, бедная!

– Но он ведь и впрямь замечательный, – не унималась женщина. – Самый настоящий джентльмен, хотя обычно я никого по внешности не сужу, и жить с ним в одном доме будет чудесно.

– Не сомневаюсь, – ответила Элис и открыла дверь, собираясь уходить. – Вряд ли нас сильно затруднит жить с ними в одном доме; зря мы раньше так сильно расстраивались. До свидания.

Но мать поймала ее за руку, задерживая.

– Элис, тебе все это очень не по душе… Ну скажи это вслух!

– Нет, – быстро проговорила дочь. – У нас не было другого выхода.

Настроение миссис Адамс мгновенно поменялось: лицо исказилось от горя, в голосе зазвучала трагическая нота:

– Но можно ведь было придумать что-то еще! Ох, Элис, плохой совет дала ты отцу, когда уговорила его согласиться на несчастные девять тысяч триста пятьдесят долларов от проклятого старикана! Если бы у него хватило мужества не сдаваться и не уступать, они бы заплатили столько, сколько он попросил бы. Но кишка у него тонка, ему бы чуть-чуть храбрости…

– Успокойся, – зашептала Элис, когда мать едва не сорвалась на крик. – Тс-с! Мам, он тебя услышит.

– А часто он меня слышит? – обиженно спросила женщина. – Если бы он меня услышал вовремя, разве мы пустили бы жить в нашем доме чужих людей? Разве скатились бы вниз безвозвратно вместо того, чтобы подняться наверх? Вы оба допустили промах, не надо было паниковать, ведь старикан только того и добивался: запугать нас и купить за гроши! Если бы твой отец послушал меня тогда, если бы раз в жизни почувствовал себя хоть наполовину мужчиной…

Элис зажала рот матери ладонью:

– Замолчи! Он тебя услышит!

И тут из-за закрытой двери соседней комнаты раздался ворчливый голос Адамса:

– Ох уж, я ее слышу прекрасно!

– Видишь, мам? – сказала Элис и тяжко вздохнула, когда миссис Адамс, всхлипывая, ринулась прочь. Затем девушка пошла поговорить с отцом.

Он сидел за столом в старом кресле, голова покоилась на подушке, но ни в какие дамские шали и вязанные крючком шарфы он больше не кутался; на Адамсе был купленный женой халат, в руках он держал разожженную трубку.

– Опять началось, да? – спросил он дочку. – Вся та же старая-престарая история! Ох уж, да уж! Она ушла?

– Да, пап.

– Ты в шляпке. Куда-то собралась?

– В город по делам. Тебе, папочка, что-то нужно?

– Да, кое-что. – Он улыбнулся. – Если ты не сильно торопишься, давай посидим чуть-чуть и поболтаем…

– Не тороплюсь, – ответила Элис и поставила рядом с ним стул. – Я просто хотела кое-что разузнать для себя. Но спешки нет.

– Что ты задумала, ласточка?

– Я тебе потом расскажу, когда сама все выясню.

– Ладно, – неохотно согласился Адамс. – Пусть у тебя будут свои секреты, пусть будут. – Он замолчал и задумчиво затянулся трубкой. – Забавно, как твоя мать переворачивает все с ног на голову! Ни дать ни взять комедия, если только голову себе этим забивать не начинаешь. Пускай она там болтает всякое, но нас действительно прижали к стенке, и неизвестно, что с нами сталось бы, не предложи вдруг Д. А. Лэм выкупить завод. А еще, Элис, я вот о чем постоянно думаю: как же все потешно выходит.

– Так вот что у тебя в голове, папочка!

– Понимаешь, я видел, как подобное случается с людьми – опять и опять; и нас оно тоже не миновало. Порой кажется, что тебя загнали в угол; ни выхода, ни надежды нет; все, думаешь, – ты пропал, и вдруг происходит нечто такое, на что ты никак не рассчитывал, и, хотя дороги назад, к прошлому, уже нет, ты все-таки как-то изворачиваешься и тебе становится не настолько плохо. Жизнь продолжается и, может, ты больше никогда далеко не уйдешь, но все-таки куда-то движешься. Понимаешь, о чем я?

– Да, папочка, понимаю.

– А вот этого-то я и боялся, – сказал он. – Хуже не придумаешь! Потому что ты в твоем возрасте этого понимать не должна. У меня есть ощущение, что Господь в действительности уготовил молодым счастье, оставив беды старикам, и если на юное существо обрушивается горе, то это не что иное, как нелепая ошибка.

– Нет же! – воскликнула Элис.

Но отец продолжил настаивать на божественной оплошности:

– Да, все очень на это похоже. Однако сказать наверняка мы не можем, наш удел сомневаться во всем – ни в чем не иметь уверенности. Хотя временами я смотрю на это с другой стороны. Иногда мне кажется, что телесные страдания – удел того, кому не хватает разума их избежать, как будто учитель наказывает школьника, оставляя после уроков, дабы приучить его к дисциплине или вроде того. Но – ох уж, да уж! – не так-то легко нас чему-то научить! – Адамс печально хмыкнул. – И это чертовски сурово: научиться понимать жизнь, когда смерть уже на пороге!

– А я бы, папочка, не стала хандрить по этому поводу.

– Хандрить? Нет! – откликнулся он. – Я просто размышляю. – Адамс опять хмыкнул, вздохнул и продолжил, не глядя на дочь: – Этот мистер Рассел… Мать говорила, что он так и не заглянул к тебе… после того вечера…

– Нет, – спокойно произнесла Элис. – Так и не пришел.

– Хм, но, может быть…

– Нет, никакого «может быть», – сказала она. – В тот вечер, папа, я с ним попрощалась. И это случилось еще до того, как он узнал об Уолтере. Я тебе говорила.

– Ну ладно. Молодым людям требуется личное пространство, я не хочу влезать, куда не просят. – Адамс выбил табак в стоящую на столе надтреснутую тарелочку, отложил трубку в сторону и вернулся к прерванному разговору: – Мы говорили о смерти…

– Ни о чем таком мы не говорили! – возмутилась Элис.

– Говорили: пока человек жив, он ничего в жизни не смыслит, да и потом, наверное, тоже! – Мужчина хмыкнул, удовлетворенный своим решительным пессимизмом. – Я уже достаточно стар, раз так рассуждаю… Помню, как нечто подобное говорила мне моя бабушка, а я, молодой паренек, ее не слушал, а была она, помнится, старухой очень мрачной. Ладно, тут никуда не денешься, надо мне поскорее на ноги вставать, а дальше опять буду осматриваться и подыскивать, куда приткнуться.

Элис слегка покачала головой:

– Папа, доктор же тебе сказал…

– К черту докторов, не напоминай мне о них! – сварливо перебил отец. – Твой доктор заявил, что я буду годен только для чего-нибудь попроще да полегче, если мне повезет такое место найти. «Чтобы никакого умственного или физического напряжения», – говорит. Ну ладно, поищу, конечно. Хуже мне точно не станет, если выйду и поищу.

– Но, папа, я опасаюсь, что ты разочаруешься, если не найдешь.

– А я все равно хочу поохотиться да поглядеть.

Элис погладила его руку:

– Папочка, ты должен быть доволен тем, что есть. Все будет хорошо, перестань волноваться, ничего делать не надо. У нас в собственности дом, все в порядке: ты уже позаботился о нас с мамой до конца дней, теперь наша очередь.

– Ну уж нет! – проворчал Адамс. – Мне не нравится мысль прозябать в пансионе на правах мужа хозяйки, такое мне не по нутру. Уж я-то знаю: утром в воскресенье со счетами разберись; вот тебе отвертка, иди в комнату постояльца чинить ящик стола; забор подлатай; изредка сигару от жильца в награду получи. Чудесная мне предстоит житуха! Ни за что! И думать не желаю о подобном конце!

Элис помрачнела, ибо понимала, что сей набросок очень и очень похож на пророчество, близкое к реальности. Она попыталась утешить отца:

– Но, папочка, это совсем не обязательно конец! Ты сам сказал: возможно, мы до самой смерти жить не научимся, но вдруг после смерти тоже ничего не меняется? Так поучимся еще немножко, пока мы здесь, даже если после всего, что уже случилось, на нас опять обрушатся беды.

– Ох уж, бывает всякое, – со вздохом произнес Адамс. – Наверное, все так.

– Вот и ладненько, а то что толку рассуждать о конце? Мы всегда смотрим в грядущее, ожидая какого-нибудь конца, и вот вдруг то, чего мы ждали, происходит – а конца-то все нет. Все, что случилось – лишь часть происходящего. Смотри, я целое лето ожидала того, чего боялась, и говорила себе: «Если это случится, жизни моей придет конец!» Но, папочка, это не так. Оно и правда случилось, но это был не конец: я продолжаю жить, как раньше, разве что… – Девушка замялась и покраснела.

– Разве что?..

– Ну… – Румянец на щеках Элис стал ярче, и тут она вскочила со стула и, встав перед отцом, взяла его за руки. – Ну, не кажется ли тебе, что, раз уж нам приходится продолжать, мы все-таки кое-что усваиваем и начинаем понимать чуть больше про то, как надо жить?

Адамс с обожанием посмотрел на дочь.

– Вот что я думаю, – начал он дрогнувшим голосом, – я думаю, ты самая умная девушка на свете! Я бы не променял тебя на всех девиц этого мира!

Элис из-за этой его шутки чуть не расплакалась, поэтому она поспешно чмокнула отца в щеку и побежала по своим делам.

Она не видела Рассела со дня того трагикомического ужина, более того, у нее не было ни малейшего шанса где-то его встретить даже случайно, поэтому вдвойне странно, что именно сейчас, когда ее занимали лишь свои заботы, она внезапно с ним столкнулась. И это приключилось на том же углу недалеко от табачной лавки, откуда он впервые проводил ее до дома. Они встретились лицом к лицу на самом повороте, и если Рассел при этом сразу покраснел, то Элис осталась невозмутимой.

Впрочем, от неожиданности она встала как вкопанная, он тоже замер, а она широко улыбнулась и протянула ему руку:

– Какая встреча, мистер Рассел!

– Я так… я так рад… так рад, что выпала возможность, – бубнил он, заикаясь. – Хотел вам сказать… У меня новая должность… Деловые встречи… Столько всего навалилось, ничего не успеваю. Надеюсь, вы согласитесь меня как-нибудь… Я как-нибудь заскочу, если время позволит.

– Конечно, заглядывайте! – сердечно ответила она, быстро кивнула и сразу пошла прочь.

Ее дыхание участилось, но Элис знала, что он вряд ли заметил такой пустяк, и не могла не гордиться тем, как пережила эту маленькую катастрофу. Столкнуться с ним и не испугаться – она была не только довольна собственной выдержкой, но и почувствовала, как эта встреча вселила в нее иную уверенность. Элис внезапно обнаружила, что решение, которое она столь долго вынашивала в глубине души, самое верное: она действительно «со всем этим покончила»!

Элис шла по тротуару, постепенно замедляя шаг: табачный магазин был уже близко, а за ним располагалась нужная дверь – врата в преисподнюю, в Деловую школу Фринка. Девушка уже могла разглядеть замаранную сажей позолоту вывески, и, хотя перестала ее бояться и больше не видела в ней неминуемой угрозы, старая привычка все драматизировать снова взяла верх.

Элис неожиданно сравнила свою судьбу с участью героини одного французского романа, который прочла довольно давно, однако все еще помнила, потому что рыдала над этой книгой. Роман заканчивался тем, что героиня принимает постриг после смертельного удара, нанесенного любимым человеком ее чувствам, и в воображении Элис на мгновение со всей яркостью возникла финальная сцена. И опять, как тогда, когда она читала и плакала, Элис показалось, что это она сама стоит под сумрачным куполом собора, задыхаясь от воскурений фимиама, и внимает торжественным раскатам органной музыки. Отец юной послушницы, опустившись на колени и содрогаясь всем телом, прячется за серой каменной колонной, тогда как неверный любовник, дрожа мелкой дрожью, тайком подглядывает за церемонией из-за спины мраморной святой; до их ушей доносятся сдавленные рыдания и стоны несчастной, распростертой перед алтарем; столп света врывается с улицы сквозь витраж, окутывая бедняжку золотистым сиянием.

Видение лишь секунду оставалось перед глазами, и Элис только и успела сказать себе, что постриг в книге выглядит гораздо более изящным шагом, чем тот, который совершает она, а дрожащий от угрызений совести любовник, прячущийся за изваянием, куда живописнее кавалера на углу улицы, пообещавшего как-нибудь заскочить – если время позволит! Жалость к своей горькой участи почему-то не спешила исчезать, но Элис заставила себя улыбнуться, прогоняя и ее, и романтические воспоминания – все до единого. Ей надо было подумать о чем-то более важном.

Девушка миновала магазин, и перед ней возник темный вход на деревянную лестницу, ведущую в Деловую школу Фринка. Иными словами, перед ней был подъезд, всегда символизировавший для нее конец молодости и крушение надежд.

Как же часто она проходила мимо, ненавидя пугающий мрак внутри здания; как же часто она представляла, что темнота только и ждет, когда кто-то ступит внутрь и поднимется в мрачную неизвестность верхнего этажа! Зловещие видения всегда подкарауливали Элис у этой двери: юные девушки становились старыми девами, «работающими под диктовку», несчастными старыми девами десятка разных типов, в которых всегда были ее собственные черты.

И вот она наконец-то сюда пришла! Элис быстро оглядела улицу, слегка пожала плечами, смело шагнула в дверь под табличкой и начала подниматься по деревянной лестнице. После первого пролета тени сгустились, но она повернула, и пространство вновь посветлело. Где-то над ее головой было открыто окно, и золотые лучи весело сияли на верхних ступеньках.