После вечерни Джон Айвенс пожелал доброй ночи своей немногочисленной пастве. Он видел, что Элис Рэйн ждет его в водянистых весенних сумерках. Когда все разошлись, она шагнула ему навстречу.

– Какой у вас голос! Вы так красиво пели, что я почти ждала, что ангелы слетятся и начнут хлопать крыльями.

От похвалы кровь бросилась ему в лицо, и он почувствовал нехарактерное желание похвастаться, рассказать ей, как пел соло в «Страстях по Матфею», «Реквиеме» Форе, «Мессии». Но вместо этого пробормотал:

– Все дело в практике.

– Ах, если бы. Слышали бы вы, как я пою – все разбегаются врассыпную. Вы, наверное, пели в хоре мальчиков и все такое?

– И все такое, – улыбнулся он.

– Что ж, это и вправду прекрасно. – Она улыбнулась ему в ответ. – Как вы знаете, мы обычно не ходим на эту службу.

– А как сэр Стивен? – спросил он, гадая, что же тогда привело ее к вечерне. Чудесный весенний вечер? Возможно. Духовная жажда? В этом он сомневался.

– Все хорошо. Я так рада, что вам лучше. Ведь вам правда лучше?

– Безусловно! – Он не собирался рассказывать ей о своем здоровье.

– Тогда мы должны снова назначить время, когда вы придете посмотреть сад, – сказала она. – В четверг в три?

– Отлично.

Он не хотел, чтобы она уходила, но не очень понимал, как разговаривать с такими женщинами. Ее серьги с зелеными камнями, подчеркивавшие цвет глаз, стоили, должно быть, таких денег, каких обычной семье хватило бы на месяц.

– Значит, скоро увидимся, – сказала она, но, вместо того чтобы повернуться и уйти, прислонилась к каменной стене, не сводя с него глаз.

Внезапно она вздрогнула, передернула плечами, и он сказал:

– А вы говорили, что привыкли к холоду.

– Да. – Она посмотрела ему в глаза. – Но церкви всегда обдают меня холодом, заставляют чувствовать, как идет время, думать о смерти – все эти памятники не дают забыть, как многое потеряно навсегда. Я знаю, ваша вера заставляет иначе смотреть на смерть. Надеюсь, вы правы. – Тут она ему ласково улыбнулась – как ребенку, подумал он, которого не хотят огорчать. – Простите, это, наверное, прозвучало высокомерно.

– Нет, – сказал он.

Она недоверчиво подняла бровь.

– Да, – улыбнулся он, соглашаясь, – но это ничего.

И она рассмеялась.

– Я сейчас сидела на этой фамильной скамье, где до меня сидели отец и брат Стивена и еще поколения до них, и думала: хоть я пока и не умерла, но только и делаю, что размышляю о потерях, о прекрасных временах, которые никогда не вернутся. Например, как мы с отцом сидели и болтали, я смотрела, как он наливает себе стаканчик виски. И он никогда не вернется, как эти мертвые люди, чьи имена высечены на всех этих табличках, на стенах и на этой кошмарной викторианской штуковине. – С легкой гримасой она указала на статую пары с елизаветинскими воротниками, венчавшую могильную плиту. – Вот они лежат рядом, но они мертвы друг для друга, мертвы для мира.

– Но ведь смерть – только одна сторона истории.

– Благодаря жертве, – отозвалась она, поднимая глаза к Христу на кресте. – Сколько же должно погибнуть, чтобы откупиться от Бога? Разве не достаточно было убийств в этом веке? Или Ему нужно больше? Я знаю, вы скажете, что будет встреча, я еще увижу своих близких…

– Я бы сказал, но… – Он боялся показаться ей этаким ретивым молодым священником, который повторяет как попугай сказку со счастливым концом, превращая в банальность то, что для него сокровенная правда.

– Но?.. – переспросила она. Надменность ее тона резанула его: можно подумать, он незадачливый егерь, объясняющий хозяйке поместья, почему нынче фазанов так мало. Но тут пальцы ее нервно взлетели к горлу. Этот неловкий жест стал как будто напоминанием от всевидящего Господа: «Эта женщина печальна, напугана. Ей нужна твоя помощь».

– Когда я смотрю на распятого Христа, я вижу не только Его жертву, – сказал он. – Я вижу Его осознанный выбор – Он выбрал страдание, которого мы все так избегаем, чтобы показать: какой бы опыт, самый тяжелый, мы ни испытали, все будет в порядке. И даже лучше. Потому что Бог всегда с нами.

Он остановился, ждал, чтобы она заговорила. Наконец она произнесла:

– Хотела бы я этому верить.

Он указал на деревья, смутно зеленеющие в сумерках.

– Но вы можете не сомневаться – что бы ни случилось потом, когда мы умрем, оно будет не таким. Посмотрите на это. – Теперь он показывал на птицу, которая кружила у них над головами в поисках пищи. – Некоторые создания умрут совсем скоро: кого-то съедят, кто-то погибнет от голода. Разве они не заставляют вас думать о смерти так же, как вы думаете о ней в церкви? И о том, как смерть воплощается в жизнь?

– Это сарыч, – сказала она. – Вы знаете, что они обычно не взлетают раньше девяти? Потому что им надо дождаться, чтобы воздух прогрелся, и тогда они могут оседлать теплые потоки и кружить, парить целые мили.

Он продолжал, не давая себя отвлечь:

– Вы сказали недавно, что любите зиму. Но зима – напоминание о смерти, в то время как это… – Могилы вокруг были усеяны примулами и фиалками, сверкавшими ярче эмали после вечернего дождя. – Я никогда не видел весну в деревне. Мне кажется, нет ничего прекраснее.

– А я смотрю на всю эту девственную юность и вижу только невероятные усилия, которые приходится затрачивать в битве за выживание.

– Но эту битву можно выиграть!

– Ну, некоторым удается.

– Да! – настаивал он.

Ее рука вновь потянулась к горлу. Но тут она словно опомнилась, и лицо ее приняло такое наигранно-веселое выражение, что он не удивился бы повторению давешней речи.

– Здесь летом столько отдыхающих, людей, которые купили «летний домик», а потом они уезжают на зиму, потому что здесь холодно и голо, и мне сразу представляется любовник, который покидает свою возлюбленную, как только она начинает терять очарование – внешнее очарование, конечно.

– Вы так и говорите своим гостям?

– Вы думаете, я нарочно все переворачиваю с ног на голову?

– Не без этого.

Она снова рассмеялась, запрокинув голову, и он ощутил жалкое торжество.

– Но ведь и правда, – сказала она, – лето кто угодно полюбит. Я сама любила когда-то. Считала дни до момента, когда снова станет светлее и теплее. И летом мне казалось иногда: вот оно, совершенство. А теперь – ну я не знаю.

– Невозможно выносить все это совершенство? – подсказал он.

Она снова окинула его этим своим оценивающим взглядом.

– Именно.

– А зимой легче?

– Намного легче, – ответила она, помолчав.

– Но ведь это значит, что зимой мы живем только наполовину. Я понимаю, так безопасней. И видит Бог, нам хочется безопасности. Но мы приходим в мир, чтобы жить полной жизнью, изо всех сил. Иначе мы можем оказаться в чистилище, и страх не даст нам сопротивляться. Мы просто примем свою участь и погрузимся в летаргию.

Он замолчал, испугавшись, что ударился в проповедь. Но нет, в ее глазах вспыхнул вопросительный огонек.

– Мы идем на компромисс, – продолжал он, – придумываем оправдания себе и другим, иногда мы и не можем ничего больше сделать – как те сипухи, о которых вы мне рассказывали. – Он улыбнулся. Но ее лицо оставалось серьезным. – Я думаю, трагедия – это сдаться, съежиться, вместо того чтобы распрямиться, попробовать искать лучшей доли. Искать то, что поможет вырваться из оков.

Она по-прежнему смотрела на него, ждала продолжения. Он хотел ее внимания, но теперь, завладев им, Айвенс чувствовал себя странно неуверенно. Она за этим и пришла на вечернюю службу? Чтобы найти выход из своего личного ада?

– Но трудности, с которыми приходится сталкиваться… – Он замолчал.

В каком только аду не оказываются люди! Разновидности ада бесконечны, и не раз уже, добираясь до конкретных подробностей чужой жизни, он чувствовал, что не может быть тем, чем должен, – слугой Господним. Потому что как, черт возьми, он будет говорить, что смерть – лишь одна сторона истории, когда вокруг столько чудовищных смертей? Поступил бы Христос в соответствии с собственными заповедями, подставил бы нацистам другую щеку? Христос каждый день проповедовал прощение, но, глядя на миссис Тернер, его квартирную хозяйку, парализованную горем, он спрашивал себя, как может она простить пилота того «мессершмитта», что принес мучительную гибель ее единственному обожаемому сыну, сгоревшему заживо где-то над Германией. Такие слова легко прозвучали бы в устах ангелов, а у обычного человека, такого как он, – нет. Иногда ему казалось, что единственное, чего можно достичь на его поприще, – это быть рядом с горюющими.

Она легко коснулась его плеча, как будто почувствовав его замешательство.

– Мистер Айвенс? – Он посмотрел на ее руку в потрепанной замшевой перчатке. – Я знаю, что вы имеете в виду, когда говорите о зиме, которая навсегда. Слишком большое искушение похоронить себя в глуши, когда все так трудно. Жить мертвым оказывается вполне удобно. Мы справляемся. И как бы вы ни хотели помочь людям, иногда это невозможно, особенно когда каждый живет в своем личном аду и никому об этом не рассказывает. Но я не сказала вам, что́ мне больше всего нравится в зиме. Она ведь не только смерть. Даже перед самым Рождеством – если пойти в лес и разрыть листву под буком, там будут крошечные зеленые побеги подснежников. Иногда даже в ноябре. Оно все живо, все в движении – его просто не видно. Разве не этому учит вас ваша вера?

Он кивнул, устыдившись своих недавних мыслей. Только что он готов был обижаться на высокомерную любезность аристократии. А теперь леди Рэйн пришла ему на помощь.

– Следующей зимой – если вы к тому времени нас не бросите – я вам покажу. И это не сказочка для доверчивых горожан – я знаю, вы видите меня насквозь. – Она улыбнулась. – А знаете, что мне нравится в вашей церкви?

Она указала внутрь, на маленькую белую статую Ноя, выпускающего голубку.

– Это так невероятно красиво, в этом столько надежды.

Поглядев вглубь церкви, Айвенс увидел в тени фигурку отчаявшегося человека, напряженного, испуганного.

– Мне кажется, – сказал он раздумчиво, – Ной похож на нас сегодняшних, в 1946 году. Выжить в потопе, не иметь понятия о будущем, знать только, что где-то там есть незнакомый мир. Но он не видит его.

– О! – Она сжала его руку, пожатие оказалось неожиданно крепким для такой хрупкой женщины. – Я никогда не думала так о Ное! Спасибо. Я теперь люблю его еще больше.

Потом, отпустив его руку, она добавила:

– В вашей любезной записке вы написали, что вам понравился мой помидор. Когда вы придете на чай, я покажу вам, как экспериментирую с семенами, ничего серьезного…

– Экспериментируете?

– Пытаюсь вывести гибрид. Смотрю, что можно сделать. Если вы сейчас идете домой, я могу рассказать по дороге. – Ее рука снова поднялась к горлу, и она быстро добавила: – Если хотите. Боюсь, вам будет скучно.

– Что вы, нет! Это… – «Это, – подумал он, – самая интересная беседа, из всех, что выпали мне за долгое время». – Сегодня вечером я, к сожалению, иду не домой. К Даунсам. Они пригласили меня на ужин.

Она немедленно вернулась к стоической любезности.

– Как мило!

Потом она подняла глаза и посмотрела на стайку скворцов, которые вспорхнули из кроны деревьев и взлетали выше и выше, огромной лентой, которая раздувалась и крутилась в воздухе, пока не затерялась где-то за фермами.

– Кто знает, почему они так делают. Один вырвался на волю, и все полетели следом. Интересно, каково это?

И она пошла прочь с церковного кладбища, пожелав ему приятного вечера.