Часы в усадебной конторе показывали 8:58, то есть прошло ровно семь месяцев, четыре дня, двадцать один час и пятьдесят восемь минут с того момента, как он в последний раз убил человека, подсчитал Стивен Рэйн. Он съежился в кожаном кресле, которое его прапрадед привез из Индии, пытаясь ровно дышать. Так он себя чувствовал обычно перед прыжком из самолета. Он приказал себе прекратить. Безумие – испытывать подобные страхи в собственном доме.

Мальчиком он часто видел отца в этом самом кресле, за этим же столом орехового дерева – отец исступленно пытался спасти гибнущее поместье, найти средства, лишь бы старший брат Стивена, Джеймс, смог унаследовать Оукборн-Холл в целости и сохранности. Но уже в феврале 1941 года Джеймс пропал без вести, предположительно погиб. Как именно и где – никто не знал. Стивен всегда предполагал, что Джеймс занимался более или менее тем же самым, чем и он сам.

Он взглянул на огромное коричневое пятно, расплывающееся над рейкой для картин в углу комнаты. Отцу всегда каким-то образом удавалось бороться с сыростью, но даже ему едва ли удалось бы победить сырость и гниль после двойной выплаты наследственных пошлин.

Стивен был с отцом в день его гибели. В Лондоне, в Мэйде-Вейл, в ту ночь, под аккомпанемент массированной бомбардировки, он уговаривал его вернуться в Суффолк. Но отец только фыркнул: «Они еще в первой мясорубке четыре года пытались меня перемолоть, а я выжил. А теперь прикажешь им сдаваться? Хрена!»

Стивен возразил, что отцу, видимо, жить надоело; последнее, что он ему сказал, перед тем как захлопнуть дверь и отправиться к ближайшей станции метро, в бомбоубежище: «Это чистое безумие».

Спустя полчаса на их дом упала бомба.

По крайней мере, снова и снова говорил себе Стивен, отец погиб сразу; Бог знает, что пришлось испытать перед смертью Джеймсу. Если бы Стивен держал пари, кто из братьев переживет войну, он бы поставил на Джеймса – тот был больше похож на француза (в мать), темноволосый, смуглый. Стивену, который от отца унаследовал бледную кожу и голубые глаза, слиться с пейзажем было труднее.

– Чистое безумие, – повторил он. Надо сосредоточиться, а не думать о том, кто выдал Джеймса и что делали гестаповцы, чтобы вытянуть из него все, что хотели узнать.

Он встал и принялся шагать взад и вперед по кабинету отца. То есть по своему кабинету, так ведь? После возвращения он сюда почти не заходил. Он поправил неровно висящую картину с изображением сцены на охоте, погладил прокуренные обои, заметил царапины на двери, оставленные отцовскими собаками.

Собаки.

Ну да, из-за собак, собственно, он сюда и пришел. И точно в назначенное время, в девять, раздался стук в дверь, и Стивен впустил в кабинет Билла Рейнольдса, оукборнского псаря.

На протяжении многих поколений Оукборн-Холл был охотничьим поместьем. Мальчиком Стивен часто видел отца на мощном вороном коне, мать – на грациозной каурой кобыле, как они в сопровождении многочисленных гончих отъезжают в поля ясным, холодным декабрьским утром. Но теперь Стивен решил, что охоте надо положить конец, а это значило, что Билл Рейнольдс, работавший на семью всю свою жизнь, кроме двух лет – с 1914-го по 1916-й, когда воевал во Франции, – лишится работы.

Стивен протянул Биллу руку.

– Рейнольдс, проходите, проходите. Рад вас видеть.

– И я вас, сэр.

Стивен слегка улыбнулся – он прекрасно понимал, как мало он на самом деле видится с работниками в усадьбе. Куда-то ходить, что-то проверять… Он делал, что следует, но старался обходиться минимальными усилиями. Отец и брат пришли бы в ужас. Жена-то точно ужасается. Вот как раз сегодня утром она сердито напомнила, что он до сих пор не зашел к Джиму Томпсону, работнику, которому оставалось жить считаные недели.

Стивен жестом пригласил Рейнольдса усесться, и тот, опираясь на узловатую березовую трость, проковылял через кабинет. «До сих пор болит?» – подумал Стивен. Ну да, его ранили в бедро под Ипром, что, возможно, спасло ему жизнь – он отправился лечиться домой и на фронт больше не возвращался.

Стивен почувствовал, что горло у него пересохло. Он сейчас уволит этого доброго, милого человека. Мальчишкой он часто ходил на псарню, играл с новорожденными щенками. Миссис Рейнольдс всегда принималась кудахтать над ним, наливала ему козье молоко – они разводили коз, – кормила пирогами и фруктами. Хорошие люди, смелые, честные.

«Соберись, тряпка», – снова сказал он себе. Рейнольдс это переживет. Бывали новости и похуже. И, плюнув на любезности, Стивен сказал:

– Как вы знаете, поместье нынче далеко не то, что прежде. И прежним уже не станет. Увы – я понимаю, что это несправедливо, никто с такой работой лучше вас бы не справился, – я закрываю псарню. Охоты здесь больше не будет. – Он усилием воли выдержал усталый взгляд покрасневших глаз собеседника. – Разумеется, арендная плата не повысится, и получать вы будете столько же, сколько прежде.

– Я не могу брать деньги, не работая.

– Я понимаю, – сказал Стивен. – Но это в знак благодарности за все, что вы здесь делали. Кроме того, надо как-то пристроить всех собак, а кто же этим займется, если не вы.

– Но, сэр, псарня может еще послужить. Дело в деньгах?

Нет, подумал Стивен, не в деньгах. Дело в самих собаках. Он прекрасно знал, что, если за тобой несутся гончие, ты почти наверняка пропал. От человека можно убежать. Но собака, напавшая на след, рвется через чертополох, прыгает через овраги, она не подвернет лодыжки, не устанет. Так что нет, он не хочет слышать на своей земле, как собаки и загонщики окружают добычу с окриком и лаем, как догоняют жертву, пока не схватят ее зубами.

– Я принял решение, – сказал он. – Гончих здесь больше не будет.

Стивен услышал себя со стороны: офицер, отдающий приказ. И Рейнольдс не стал перечить, а ответил в том же духе:

– Да, сэр.

И ушел.

Обычное дело, подумал Стивен. Обычное дело для пушечного мяса этого поколения: делай как сказано и иди умирать.

Он закурил.

В минувшей войне от его рук люди гибли в Египте, в Ливии, потом на Сицилии, на итальянском полуострове и, наконец, во Франции. Он не испытывал из-за этого ни чувства вины, ни гордости. Просто еще одна сторона военных ужасов. Начни он думать о чудовищности, противоестественности происходящего, и он не смог бы выполнять свою работу. А если бы люди вроде него не выполняли свою работу, одному Богу известно, сколько бы это все продолжалось.

Но вот наступил мир. Стивен вытянул руки, хрустнул пальцами. «Тебе больше никогда не понадобится убивать людей», – сказал он себе. Но можно ли считать это утешительной мыслью, если стольких уже поубивал?

Он потушил сигарету. С егерем тоже надо поговорить. Нет сил слышать, как люди стучат по земле, выгоняя фазанов, глупых этих птиц, которые взлетают в великолепии бронзового и золотого оперения. Там ведь и женщины, и дети – ходят с палками, орут во всю глотку, гонят птиц на дула винтовок, все это какая-то сплошная кровавая бойня.

Он посмотрел на запущенный розовый сад, который разбила когда-то его мать, – канареечно-желтые розы, пурпурные тюльпаны. За войну белки вырыли все луковицы. Отец всегда старался белок не подпускать, чуть что, стрелял в них из окна спальни – дробовик был прислонен к стене прямо за ситцевой занавеской.

Стивен вышел в темный коридор. Разговор с Рейнольдсом выбил его из колеи, а впереди еще целый день, Бог знает, сколько еще всего предстоит. Он прошел через боковую дверь, спустился по разбитым ступенькам, шагнул на неподстриженную лужайку, оглянулся на дом. Огромная краснокирпичная масса вздымалась в небо, как корабль, который вот-вот обвалится и задавит его. Он поспешил в лес – в то, что осталось от леса. Старый ясень повалился на тропинку; перебираясь через ствол, он еще раз обернулся и вгляделся в заколоченные окна, в торжествующий плющ, обвивший водосточные трубы, в траву, растущую в заброшенных канавках. Дом тоже решил, что ему больше нечего терять, подумал он и пошел быстрее, чтобы притупить все чувства. Вскоре за полосой болотистой земли сверкнуло море.

Он играл здесь мальчиком, знал все тайные тропки через вязкую грязь и опасные канавы. Здесь тоже maquis, подумал он, – в камышах можно спрятаться, лелеять разные планы. Не обязательно ездить за тридевять земель, чтобы оказаться на краю цивилизованного мира. Вон буквально на днях жена щебетала с викарием про то, как среди лондонских развалин после Блица растут дикие цветы. Словно этим надо восторгаться. Ведь одними цветами не обойдется. Мародерство, кражи, женщины, которых швыряют на землю, нож под ребро. Не так много нужно, чтобы все превратились в варваров.

Он спустился к реке, к тому самому месту, где когда-то ловил гольянов. В каникулы, после смерти матери, он часто уходил сюда. Его успокаивало медленное течение реки, запах земли, смешанный с соленым привкусом близкого моря. На войне не раз и не два, в самые неподходящие, казалось бы, мгновения – даже в Египте, когда он изнывал от жажды в пустыне, среди пейзажа настолько непохожего на местный, насколько это возможно, или когда был заперт в средневековой темнице возле Парижа, где все провоняло столетиями пыток, – память упорно возвращала его в этот дождливый зеленый мир. Воспоминания школьных лет превращались в главный символ мирной жизни. Теперь он, конечно, не мог поручиться, что и в детстве воспринимал это как мирную жизнь, – может быть, она окрасилась так лишь в воспоминаниях.

В любом случае мирная жизнь теперь для него невозможна, даже здесь. В это мгновение судьба, словно издеваясь, решила подтвердить его ощущение – он внезапно почувствовал скрытый взгляд, который следит за каждым его движением, и лицо, то лицо, от которого он никуда не мог деться, замаячило где-то на периферии его мысленного взора. Он оглянулся, всмотрелся в подлесок. Нет, ничего? Но потом его натренированный глаз увидел, что вдалеке, возле березовой поросли, что-то движется.

Элис.

Она так и будет приставать со своими вечными вопросами? До нее не меньше четверти мили, он может спокойно идти дальше и притвориться, что ее не заметил.

Но поздно. Она уже торопилась к нему, стройные ноги двигались с ее характерной ртутной грацией. Он вспомнил, как отец пренебрежительно заметил, что она-де «немножко синий чулок», и улыбнулся, вспомнив, как Элис танцевала.

– Стивен, погоди, пожалуйста, постой! Я только что столкнулась с мистером Рейнольдсом. Что происходит?

Он посмотрел на нее чужим взглядом. Невысокая, светлые волосы вьются, глаза необычного зеленого цвета, усталая, сердитая, но страстная, умная. Такая женщина желанна любому мужчине. Как и ему самому когда-то.

– Охоты здесь больше не будет, – сказал он, когда Элис поравнялась с ним.

– Почему?

– Ты же не любишь охоту.

– Я-то тут при чем!

– Охоте нет места в будущем.

Он увидел искру надежды в ее взгляде: наконец-то он думает о будущем. Она держалась за жизнеутверждающую надежду, что все их мечты еще могут осуществиться – что с домом все наладится, что они заведут детей. Детей? Господи. Нет, надо с ней все-таки поговорить. Объяснить, что он не собирается наполнять этот мир новыми детьми.

– Здесь больше никакой стрельбы не будет.

– Стивен!

– Ты ненавидишь стрельбу.

– Вот только не делай вид, что дело во мне! – Он никогда не видел, чтобы она так злилась – глаза сверкали, она почти кричала.

– Рейнольдсу я буду платить как обычно.

– Чем ты ему будешь платить? Денег же нет. Да если б были, разве в этом дело? Рейнольдс же не только ногу потерял во Франции. Ему нужна причина вылезать по утрам из постели. Не понимаю, как можно с такой легкостью это отнять. – Она задыхалась от гнева, а он смотрел на нее со странным равнодушием. – Ты же должен это понимать! Ты раньше всегда понимал, как ему нужна эта работа.

Раньше лающие собаки не сводили его с ума.

– У Рейнольдса остается дом, жалованье, – сказал он. – Жена.

– Жена? – повторила она, и плечи ее безвольно опустились. Она потерла руку в перчатке другой рукой, как будто пыталась приглушить боль.

– Как твой синяк? – спросил он. – От двери, ну, вчера?

– В полном порядке. – Он не сомневался, что это вранье. – Стивен, у тебя тоже есть жена. Прости, что я повысила голос. Иногда я просто не узнаю тебя. А как я могу помочь, если ты мне ничего не говоришь? Во время войны ты не мог, я знаю. Но теперь-то? – Опять она со своими вопросами. – Я так хочу что-то понять. Скажи мне.

Скажи мне.

Он уже слышал эти слова.

Дит муа! – грубый французский, с диким акцентом.

Заг эс мир! – когда немцы поняли, кто он такой и что он знает немецкий.

Он ничего им не сказал. Вот герой. От боли темнело в глазах, он проваливался в долгожданное забытье. Они увлеклись, и это его спасло. Кто знает, что бы он разболтал, придя в себя. Но ему на подмогу уже спешил Бенуа – взвалил его на плечи и вытащил из этого подземного ада, запихнул в машину.

Нет, жене ему сказать нечего. Потому что какой смысл плести ей всякую приукрашенную чушь? Будто когда-то он убивал людей, но только потому, что другого выхода не было. Будто ему никогда не приходилось лишать человека жизни, если в этом не было необходимости.

Он повозил носком сапога в земле, развернулся к жене спиной и двинулся прочь. Время сказок давным-давно прошло.