Плющ пробился сквозь решетчатое окно комнаты Оукборн-Холла, которая когда-то была детской. Теперь туда попадал дождь.

– Наверное, надо пока заколотить это окно, – сказала Элис. – Нет смысла заказывать новое стекло.

– Да, – согласилась миссис Грин. Они обе не стали упоминать очевидное: все оконные рамы в доме прогнили, все надо бы поменять. – Я скажу, чтоб плющ срубили у основания.

– Я уже, – сказала Элис. Она еще утром спилила толстые разросшиеся стебли, чтобы плющ перестал въедаться в стену, забивать водосток и разрушать дом.

Миссис Грин вздохнула:

– Такая была красивая детская.

А теперь, подумала Элис, эта комната кажется еще мертвее остального дома. Она была пуста, за исключением старой лошадки-качалки, и Элис подумала: может, пусть дождь продолжает заливаться сюда, разъедая гнилью ковер, половицы и штукатурку на потолке. Лаймсдейл-Холл, громадное здание в двадцати милях отсюда, «случайно» загорелось и было снесено до основания. Еще одну усадьбу в Кембриджшире только что поделили на пятьдесят частей и распродали – все поместье распалось на маленькие фермы, паб, крикетную площадку, лесные участки. Может быть, и Оукборн-Холлу пора пойти этим путем.

– Этот дом просто создан для детей, – сказала миссис Грин.

И Элис поймала взгляд экономки – та смотрела на ее плоский живот.

Она поморщилась. В деревне сплетничали. Когда у них со Стивеном будут дети и будут ли – благодатная тема для обсуждений, ведь десять лет женаты, пора бы, она не молодеет, он уже полгода как вернулся, а она все тощая как палка, бродит по полям и возится в саду. Ему бы надо…

Но что они, собственно, знают? На миссис Грин можно положиться, она болтать не станет, но есть еще приходящие горничные, которых им каким-то чудом удалось нанять. Вспыхнув при мысли о шпионах, которые где-то под лестницей обсуждают, где спят хозяева, она повернулась к миссис Грин.

– Я потом займусь этим окном. – И вышла из детской.

Они со Стивеном не просто спали в разных комнатах. Он постарался обосноваться как можно дальше от нее. От ее огромной спальни с видом на парк его отделяло минут пять ходьбы: сначала по главному коридору с крошащимися карнизами, потом перейти площадку широкой готической лестницы и пройти мимо череды спален к двойным дверям – усеянным дырками, поскольку солдаты использовали их в качестве мишени, – и оттуда на черную лестницу и до самого верхнего чердачного этажа, где раньше жили слуги. Сейчас весь верхний этаж пустовал, кроме одной запертой узкой комнаты, в которой Стивен обосновался после возвращения.

– Боюсь, что над тем окном тоже гниль, – сказала миссис Грин, пока они шли по коридору в задней части дома.

Элис посмотрела на трухлявую древесину. Сказать было нечего. На ремонт денег не было. Она протерла грязное стекло, чтобы посмотреть на лебединый клин, летящий против ветра: как бы ей хотелось быть там, на воле. Но она выделила сегодняшнее утро, чтобы разобрать еще одну пустующую спальню.

Иногда Элис казалось, что в семье Стивена веками ничего не выбрасывали. Дом был набит сентиментальными сувенирами, прядями младенческих волос, цветами, засушенными в старых письмах, бесконечными дневниками. Она открыла нижний ящик комода из красного дерева и достала оттуда стопку тетрадей в красных переплетах – отчеты о фазанах с 1901 по 1914 год. Она швырнула их в корзину для растопки и увидела фотографию молодого человека, невероятно похожего на Стивена, смеющегося, стройного, светловолосого. На обороте изящным каллиграфическим почерком было выведено: «Сэр Джеймс, май 1914 г.». Его отец.

Элис рассматривала гладкое лицо без морщин, неузнаваемое с этим счастливым выражением. Юноша в белом костюме стоял на крыльце крикетного павильона Оукборн-Холла в блаженном неведении о том, что ждет его впереди. Те несколько раз, когда Элис видела свекра, он казался ей холодным и надменным. Стивен говорил о нем без тепла: получалось, что отец всегда командовал женой, детьми и прислугой.

«Не позволяй мне становиться таким, как он», – сказал Стивен, когда впервые уезжал на войну. Это был сентябрь 1939 года. «И я, самонадеянная дура, верила, что мы заколдованы, что мы особенные, что мы сможем превозмочь все, что бы нам ни выпало», – думала Элис.

– Это надо выбросить, – сказала миссис Грин, показывая ей алый китель, поеденный молью. – И это.

Теперь она держала в руках кашемировую шаль с рисунком пейслями, зеленоватую от плесени.

– А вот это, – добавила миссис Грин, протягивая ей камчатную скатерть, – еще вполне послужит.

Элис погладила тяжелый шелк. В уголке были вышиты инициалы ДР – Дебора Рэйн, прабабушка Стивена, которая когда-то сидела во главе стола, накрытого на сорок человек во время обильных викторианских банкетов. Теперь этот стол был весь поцарапан и усеян круглыми следами там, куда канадские солдаты ставили кружки с горячим кофе.

Кто сегодня может устроить такое застолье, чтобы пригодилась эта скатерть? Кто будет ее стирать? Отглаживать до такого безупречного совершенства? Когда-то здесь работал целый батальон прислуги, они все мыли, гладили, готовили, – но теперь остались только миссис Грин и временные девушки, которые ясно дают понять, что уйдут, как только подвернется что-то получше.

– Какая изящная вышивка, – вздохнула миссис Грин, проводя пальцем по монограмме.

Элис кивнула, соглашаясь. Все эти жизни, о которых она так мало знала, их тщательно хранимые вещи, фотографии, утрамбованные в пыльные ящики, – что ей со всем этим делать? Иногда ей почти хотелось, чтобы дом обрушился, рассыпался в прах. Но в то же время он имел над ней власть. «Меня когда-то любили и лелеяли, – казалось, говорил он. – Спаси меня!»

Может быть, ребенок – ее ребенок – захочет увидеть эти фотографии. Но сейчас вероятность, что у них со Стивеном кто-то родится, стремилась к нулю. В иные дни они вообще не видели друг друга.

До того как Стивен ушел на войну, до того как его отца разнесло на кусочки в Блиц, до того как убили его старшего брата – как и где, знает только Бог да, может, еще гестапо, эта тема тоже была запретной, – до того как Стивен унаследовал Оукборн-Холл, пять с половиной лет назад, и много еще до чего они лежали бок о бок и воображали, как будут жить после войны. В теплом уютном коттедже (надо же так ошибиться). Он уйдет из министерства и станет писать, она будет выращивать розы, у них пойдут дети – он сказал, что ему нужно одиннадцать детей, чтоб собрать собственную крикетную команду. Дурацкие новобрачные фантазии, думала она, просматривая фотографии отца Стивена, сделанные в те бесконечные эдвардианские летние дни, когда ветки вязов отбрасывали тени на позолоченного мальчика.

А потом из пачки выпала его фотография в форме: «Марна, сентябрь 1914 г.». Теперь в лице была знакомая суровость, губы твердо сжаты, невинности и радости простыл и след – всего лишь месяц войны навеки стер образ веселого мальчика на ступеньках крикетного павильона.

Но в отличие от отца, подумала Элис, Стивен не сразу изменился на войне. Когда она целовала его на прощание в Гастингсе в ноябре 1943 года, он был все еще тем мужчиной, которого она любила всю жизнь. Да, он был изможден, выглядел старше своих лет. Но он все еще был собой.

Теперь казалось, что их брак распался на две части: до Гастингса и после.

Когда он вернулся прошлой осенью, она подумала, что у него другая женщина, что за эти два года в разлуке с ней он кого-то встретил.

Ей казалось, что такую боль невозможно вынести. Но теперь, шесть месяцев спустя, она готова была порадоваться другой женщине – тогда, по крайней мере, было бы понятно, что происходит. А так ее подозрения были слишком ужасны, она не решалась додумать их до конца.

И все-таки война закончилась. Что бы его ни заставляли делать, это осталось в прошлом. Все говорили о том, что надо смотреть в будущее. Политики, журналисты – все это повторяли. Но их краснобайство приводило ее в ярость. Она бросила в мусорную корзину пачку фотографий, понимая всю беспомощность этого жеста – как будто можно одним махом избавиться от прошлого.