Бабушка жарила гренки. Макнёт хлеб в яйцо – плюх на сковороду! Сковорода: «Ш-ш-ш!» А бабушка в белом фартуке с оранжевым самоваром на животе.

Рядом с бабушкой – буфет. На нём – под стеклом в картонной рамке – стоит фотография певца Шаляпина. Он там в роли царя Бориса Годунова. В левом углу карточки – наверху – чёрными чернилами написано: «И. М. Лукину на память». И подпись: «Ф. Шаляпин. 1916 г.»

А на обратной стороне – уже другим почерком: «На память Коле Пащенко. Вспомните совхоз «Скотовод». 1947 год. Дроненко».

Кто такой Коля Пащенко, и зачем ему вспоминать совхоз «Скотовод», глядя на Шаляпина в роли Бориса Годунова, неизвестно.

И ещё неизвестно, как у нас дома очутилась эта фотография. Хотя моя бабушка в молодости работала у Шаляпина медсестрой.

– Бабуль! – я села за стол и вытащила из миски самый поджаристый гренок. – Вот ты у Шаляпина медсестрой работала…

– Было дело, – кивнула бабушка.

– Как думаешь, какую нам песню спеть на смотре по стройподготовке?

– Из тех, что пел Фёдор Иванович? – спрашивает бабушка.

– Ну, необязательно, – говорю. – Нам главное, чтоб солдатско-матросская. Коля Тарабукин речовку нашёл, а с песней – никак! «Через две зимы» – пятый «А» поёт, «Шла Маруся» – пятый «В». A мы бы такую – чтоб никто!

Бабушка подумала и говорит:

– Знала я одну матросскую песню. Задуше-евная! Значит, дело было на корабле. Вспомню? Нет? Слова там, вроде, такие:

– Вишь, какая матросская.

– Ну, а дальше?

– Дальше припев:

– А? – сказала бабушка. – Подходящая?

– Сила! – говорю. – Маршировать-то под неё можно?

– Да не ахти! – призналась бабушка. – Мотив у ней больно заунывный. Хотя… это ведь как спеть!

Она сняла с огня сковородку и… замаршировала по кухне.

– Ать-два – левой! Ать-два – ле… Но на при-зы-ы-ыв влюблённого матро-оса ска-за-ла ле-ди: «НЕТ!», по-тупив в во-ду взор! За-би-лось серд-це в нём, словно крылья аль-батро-оса, и бросил ле-ди он в бу-шу-ю-щий простор!!!

Вот это была песня! Прямо потрясающая! Только леди жалко. Я как представила валы – с нашу пятиэтажку, – сразу поняла, чего она всю дорогу стояла, потупив в воду взор. Её просто-напросто укачало. Да и матроса явно укачало. Сто против одного: если б не свирепая болтанка, в жизни бы он на такое не решился.

В общем, на другой день слова «Моря грозного» стали известны всему нашему классу. А ещё на другой день (времени-то у нас было – в обрез!) мы выстроились парами на верхнем этаже.

С лестницы шумел и напирал пятый «В». Из актового зала высыпали отмучившиеся «ашники».

Нас поджидала комиссия – учителя и старшеклассники – по трое в каждом углу. В центре – главные военачальники: директор школы Сусанна Григорьевна и какой-то неизвестный в костюме, видно, представитель РОНО.

– Уважаемый председатель комиссии! – зарапортовал Тарабукин. – Пятый класс «Б» в количестве тридцати пяти человек к смотру строевой подготовки готов!

– Здравствуйте, учащиеся пятого «Б»! – Сусанна Григорьевна улыбнулась и ласково посмотрела на представителя. Представитель поправил галстук и заложил руки за спину.

– Здрав-ствуй-те!!! – мы так гаркнули, как будто перед нами стояли по крайней мере Кутузов и Барклай де Толли.

– Нале-во! – сказала Сусанна Григорьевна. – Шагом марш! Речовку начинай!

– Лучше нашей школы… – взревел Тарабукин.

– Не было и нет! – ахнули мы хором.

– Готовы прожить в ней…

– До старости лет!

– Любое задание… – вскричал Тарабукин.

– Выполнить рады!

– Сочтём порученье…

– За честь!

– Если школа скажет: «НАДО»…

– Мы ответим: «ЕСТЬ!»

Сусанна Григорьевна опять улыбнулась и шепнула что-то на ухо представителю. Тот кивнул и тоже заулыбался.

Из всех углов члены комиссии подняли оценки: сплошные десять баллов!

– Раз-два левой! – командовала Сусанна Григорьевна, – Левой! Левой! Песню запе-вай!

– О-ни сто-я-а-ли, – грянули мы все вместе, – на ка-ра-бле у бо-орта! Он пе-ред ней стоял с про-тя-ну-той ру-кой! На ней бо-га-тый шёлк! На нём бушлат потё-ортый! Он на не-ё смотрел с на-деждой и мольбой!

Сусанна Григорьевна улыбаться перестала. Почувствовала, наверное, что песня будет невесёлой. На этот раз она даже не взглянула на представителя, зато он повёл себя как-то странно. Сорвал с носа очки, сунул их в карман, потом опять надел и, стуча ногой в такт песни, воззрился на Сусанну Григорьевну.

Когда мы дошли до места, где матрос выбрасывает леди в бушующий простор, представитель кашлянул и сказал:

– Да-а! Вот так история!

Что он этим хотел сказать – не знаю. Но по тому, как, «потупив взор», стояла Сусанна Григорьевна, как переглядывались, перешёптывались и прыскали по углам члены комиссии, мы почуяли неладное и поддали жару!

– А поутру, – загорланили мы что есть мочи, – когда восходит солнце, в прибрежном кабаке в углу матрос рыдал!.. И пил он жгучий ром в кругу друзей матросов! И страшным голосом он леди призывал!!!

– Виноват, не расслышал… В каком кабаке? – спросил тут на весь зал представитель РОНО.

– В прибрежном, – ответила ему Сусанна Григорьевна. – А ну-ка, пятый «Б», спускайтесь и подождите меня у раздевалки!

Короче, мне велели привести родителей. Родители у меня в командировке, поэтому «вести» надо было бабушку.

Когда я пришла домой, бабушка накинулась на меня с расспросами. Она так переживала за наш смотр! Просто язык не поворачивался рассказать всё как есть.

– Бабуль, – говорю. – Понимаешь… Спели мы отлично!

– Поздравляю! – торжествующе сказала бабушка. – А кто тебе такую песню присоветовал?!

Я сказала:

– Ба, ты только не волнуйся! У нас завтра… собрание… И тебя на него… пригласили!

– Зачем? – бабушка сначала перепугалась, а потом подмигнула мне и погрозила пальцем. – Признавайся, – говорит. – Разболтала, что я у Шаляпина работала? Эх вы, следопыты! Ну, так и быть, приду!

Я решила утром выложить бабушке всё начистоту. Но когда проснулась – бабушка уже выудила из своего зеркального шкафа нарядный шерстяной сарафан, белую кофту в горошек, круглую зелёную гребёнку и давай всё это примерять! Такая расхаживала по квартире весёлая!

«Ладно, – думаю, – придёт на собрание – само всё выяснится».

И вот наступил классный час. Собрался весь пятый «Б», Сусанна Григорьевна, учитель пения Евгений Леопольдович и наша классная – Зоя Николаевна.

– Итак! – сказала Сусанна Григорьевна, и все замолчали. – Произошло ЧП. В классе была распространена скверная песня, петь которую – стыд!

– И позор! – добавила наша классная – Зоя Николаевна.

– А распространила её… – Сусанна Григорьевна вытянула руку в мою сторону, как будто меня тут кто-нибудь не знал, – Лена Шишкина!

Я встала.

– Где родители? – грозно спросила Сусанна Григорьевна.

Я говорю:

– В командировке.

– А бабушка? – спрашивает Зоя Николаевна.

– Я тут, – послышалось из-за двери.

И явилась ОНА!

Во всём праздничном!.. На поясе – букет фиалок, а под мышкой бархатная сумочка.

– Простите, ваше имя-отчество? – строго спросила Сусанна Григорьевна.

– Фаина Петровна, – ответила бабушка. – Фамилия Паскина. Только это по мужу. Тогда-то я Маркарова была.

– Это когда же – ТОГДА? – хмуро произнесла Сусанна Григорьевна.

– Ну тогда, когда я у Фёдора Ивановича работала!

– У какого ещё Фёдора Ивановича? – спрашивает Зоя Николаевна.

– Как у какого? – говорит бабушка. – У Шаляпина.

– Вы?! Вы были знакомы с Шаляпиным??? – вскричал Евгений Леопольдович.

– Ну конечно, – сказала бабушка и повернулась к нам. – Как раз перед Октябрьской революцией я устроилась работать сестрой милосердия.

– Слушай, Шишкина, слушай! – сказала вдруг Зоя Николаевна. – Не затем твоя бабушка работала медсестрой перед Октябрьской революцией!

– В больнице Святого Павла! – добавила бабушка. – Это от Общины Лилового Креста. Я лечила миллионершу Стахееву. Хотя она ничем не болела. Хандрила Стахеева, вот и всё!

– Да, но какое это имеет отношение к делу? – Сусанна Григорьевна постучала карандашом по столу, потому что наши – радостно завозились.

– А вот какое, – отвечает бабушка. – Второй-то вызов был… к Шаляпину.

– Он что, заболел? – встревожился Евгений Леопольдович.

– Не он, а дети, – объяснила бабушка. – Ребят я вылечила. А Фёдор Иванович: «Останьтесь да останьтесь!»… Ну и я вижу – люди попались хорошие.

– Голубушка! Фаина Петровна! – Евгений Леопольдович вскочил и кинулся к бабушке. – Други мои! Вообразите! Фаина Петровна видела живого Шаляпина! Разговаривала с ним! Жила в его доме!.. Да вы знаете, какой это был бас??!

– Шаляпин, – сказала бабушка, – был моим учителем. Он учил меня кататься на велосипеде.

– Научились?! – выкрикнул с места Тарабукин.

– А ты думал! – бабушка положила на парту сумочку. Руки – кверху и объявила: – Двадцать третий год! Фаина Паскина! Чемпионка велопробега Мелитополь – Москва!!!

– Вот, Шишкина, – Зоя Николаевна сделала последнюю попытку. – Вот какая у тебя бабушка. Чемпион! Ты же её – только позоришь.

– Ни Боже мой! – воскликнула бабушка. – У меня Леночка – с пелёнок – в велосипедном седле!

– Нет, я с ума сойду, – не выдержала Сусанна Григорьевна. – Речь идёт не о седле! А о песне! Которую пятый класс «Б» исполнил на смотре.

– Про «Море грозное»? – спрашивает бабушка.

– Именно, – подтвердила Сусанна Григорьевна.

– Этой революционной песне Леночку выучила я! – гордо заявила бабушка! – Мы её давно ещё певали.

– Революционной??! – переспросила Сусанна Григорьевна.

– А как же? – говорит бабушка. – Если между леди и «простым матросом» развёртывается явная классовая борьба?!

– «Море грозное» – песня не детская! – стояла на своём Сусанна Григорьевна. – И вообще, все эти «Моря» развивают у ребят дурной вкус.

– А «Не плачь, девчонка, пройдут дожди»? – спрашивает бабушка.

– Если вы против «не плачь девчонки», – вступилась за директора Зоя Николаевна. – обучили бы Шишкину чему-нибудь из классического репертуара. Ещё с Шаляпиным знакомы! – она улыбнулась. – Борьба борьбой, но зачем человека за борт выкидывать?..

– Раньше все так делали, – спокойно сказала бабушка.

Она вынула из сумочки толстую грампластинку и протянула её учителю пения.

Евгений Леопольдович открыл проигрыватель, поставил диск, и в классе сквозь потрескиванье и шорох раздался голос Шаляпина.

Наконец-то я могла спокойно вздохнуть. Я знала: пока поёт Фёдор Иванович – мы с бабушкой в относительной безопасности.

Полпесни про Степана Разина вид у Сусанны Григорьевны был директорско-воинственный. Только после куплета:

её как-то отпустило.

Потух директор – потухла и Зоя Николаевна.

А Евгений Леопольдович – наоборот, – так разволновался, что заглянул к бабушке в сумочку и спросил:

– Ещё что-нибудь есть?

– Есть! – сказала бабушка и вытащила фотографию.

– Автограф Шаляпина! – чуть ли не шёпотом проговорил Евгений Леопольдович. – Взгляните!.. Это же он сам… Своей рукой!

Фотография пошла по партам. Каждый, к кому она попадала, вслух читал:

И. М. Лукину. Ф. Шаляпин

Тарабукин потрогал подпись пальцем и сказал:

– Ого!

А моя бабушка сложила всё обратно в сумку, помахала нам и ушла. Ну и нас по домам распустили. Потому что, как вы понимаете, собрание наше окончилось.