– Решается моя судьба, – сказал мне Лёня Бандурин.
Под дождём в шляпе из кожзаменителя стоял он у школы и грыз морковь.
– Как это? – говорю.
– Я в химкабинете позабыл горелку выключить. На ночь. И меня опять выгоняют с работы.
– Может, обойдётся? – говорю я.
– Бабусю жалко, – отвечает Лёня. – Она сейчас там. «Не серчайте, – говорит, – Евдокия Васильевна! Это он нескладный – весь в моего покойного папу – Пегасия Николаевича. Такой же был завертяй, Царствие ему Небесное!..»
– Бабуся, – добавил Лёня, – до сих пор матери простить не может. Хотела, чтоб меня в честь него Пегасием назвали.
– А сам-то ты чего хочешь? – говорю я. – Чтоб выгнали? Или чтобы нет?
– Чтоб выгнали, – отвечает Лёня. – Тогда я учиться буду – на циркача.
– Ого! – говорю я.
У Лёня всегда были задатки: он здорово ходит на руках и запросто чешет ногой за ухом!
… – ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ?! – вчера с балкона третьего этажа воскликнул дядя Миша Айзберг. – Планеты как-то живут, развиваются. И нигде нет такого безобразия, как у нас.
Он имел в виду Валерку Лопатова, чтобы тот музыку сделал потише. А если говорить вообще, то как раз мне это «безобразие» очень нравится.
Мне нравится, что нигде – во всей огромной и бесконечной Вселенной – нет больше ни одного Лёни Бандурина!
Да взять, к примеру, моего папу – читателя такого количества газет, что в прошлой четверти макулатуры наш класс сдал больше всех!
Но если мне кто-нибудь скажет: «Есть много людей, как твой папа, – серьёзных, солидных и очень рассудительных», – значит, этот кто-то и слыхом не слыхивал, что ПАПА однажды купил себе аккордеон!
Красно-перламутровый, немецкой фирмы «Herold», он пах чемоданом, а над кнопками регистров сверкали три вроде как бриллианта!
По «Самоучителю» на этом невозможной красоты аккордеоне папа разучил единственную песню и громко распевал её с утра пораньше:
Солнце светит, лучи, словно ласка!
Каска медная тонет в луче-е-е-е…
Ах, вот в этой сверкающей каске
Ходит милый мой на каланче!
– Хо-хо! – кричала из кухни бабушка.
– Он пожарник толковый и ярый! – подхватывали мама и баба Маруся из Киева. – Он ударник такой деловой! Он готов погасить все пожары! Он не хочет гасить только мой!
Правда, потом он его забросил. Сунул на антресоли и забыл. Но тогда-то ведь – пел!..
И – я думаю – разве во Вселенной найдётся что-нибудь похожее на Нункин Схоторашен! Даже нет – на всю Армению!
Я там, жалко, не была. Моя Армения – это Нунка.
И картина в комнате дяди Ованеса – с изображением горы Арарат.
И горячие пироги с травой «женьгядхатс», которые тётя Сирануш печёт всегда в конце апреля.
И вот этот стих древнего армянского поэта. Я читаю его – громогласно, – когда мне кажется, что никто не слышит.
Очнитесь, распахните взор,
Закрытый сонной пеленой!
Движенье вечное светил
В ночи узрите над собой!
И если вечная любовь
Любовью нас дарит своей,
То пусть тогда моя душа
Соединится утром с ней!
И если радость и любовь
Мне суждены у врат любви,
Пусть утром удостоюсь я
Любви и всех наград любви!
И если душу должно мне
Отдать любви – я рад любви!
И муки претерпеть готов
Я за бессмертный взгляд любви!..
Я шла из булочной, а впереди прямо к моему дому шагал солдат.
На спине – вещмешок со скрученной рулетом шинелью. А посерёдке над карманом рюкзака большими печатными буквами синей ручкой было написано: «Н. Ш. Паремузян».