Эти слова – «итальянясь, русея…» – придумал совсем-совсем по другому поводу великий поэт Осип Мандельштам. Эти придуманные поэтом неологизмы ведут свое происхождение от не менее искусственных глаголов: «итальяниться», «русеть». А эти глаголы имеют прямое отношение к межкультурным отношениям, в частности – отношениям к Италии и России, к итальянской и русской культуре. «Итальяниться» – значит походить на все итальянское (природу, культуру, менталитет, национальные традиции, стиль, искусство)… А «русеть» – значит походить на все русское, русифицироваться, проникаться русской и российской спецификой, становиться русским.
«Героем» книги Елены Охотниковой является модерн, точнее – стиль модерн. Стиль модерн родился в мировой культуре где-то в конце XIX века (может быть, отчасти уже в середине XIX) и тесно связан с возникновением декаданса и символизма, различных версий «национального романтизма» и явным кризисом традиционного «реализма»… Но модерн не был каким-то одномоментным явлением в истории европейской и мировой культуры, он имел далеко идущее продолжение и развитие. Не будет преувеличением сказать с самого начала, что модерн – во всех его пестрых разновидностях – лег в основу не только всего искусства ХХ века, но и культуры ХХ века, стал их, если угодно, судьбой европейской художественной культуры.
Все, что сегодня мы зовем «модернизмом» и даже «постмодернизмом», является, по существу, результатом, следствием и продолжением модерна как художественного и культурного стиля, модерна как эстетической системы, модерна как мировоззрения, свобода которого не скована никакими догмами, запретами, ограничениями. И то, что модерн, оставаясь вполне узнаваемым общеевропейским и даже всемирным стилем – изобразительного искусства, архитектуры, музыки, театра, одежды, поведения и т. п., – не знал ни национальных, ни исторических границ, – ставит его и в XXI веке в особое, даже исключительное положение.
Но в то же время именно модерн – в ходе его исторического развития – легко дифференцировался на очень разные национально-культурные разновидности, и сама его яркость и неповторимость в общечеловеческом смысле была условием его широчайшего распространения в мире в его национально-специфических идейно-художественных версиях. И эта неповторимая оригинальность «модерна вообще» не угасала ни в его национально-исторических вариантах, ни в его дальнейших типологических трансформациях. При этом не бледнела в веках и изначальная яркость исходного стиля модерна. Возьмем, к примеру, архитектуру: в центральной, исторической части Петербурга нас до сих пор поражает изобилие зданий в стиле модерна, каждое из которых, если и не всегда является безусловным шедевром, то, несомненно, близко к этому… А драгоценные остатки модерна, рассыпанные в Москве, в приволжских городах – Симбирске, Самаре, Саратове… А в городах, некогда бывших культурными центрами Российской империи, – Гельсингфорсе, Риге, Львове…
Это к модерну относятся удивительные слова «итальянясь», «русея»: ведь речь идет о том, что стиль модерн, родившийся во Франции, был перенят другими европейскими странами в различной последовательности. Так сложился французский и бельгийский art nouveau и английский modern style, австро-венгерский secession и германский Jugendstil, скандинавский северный модерн, модерн каталонский и португальский, северно– и южноамериканский и т. д. Пожалуй, позднее всех других европейских модернов сфрмировался итальянский стиль Liberty и «русский модерн» (включая так называемый «неорусский» стиль, условно воссоздававший древнерусскую архаику). Каждая из национальных версий стиля модерн в Европе обладала собственным идейно-художественным и эстетическим своеобразием. Во всех этих случаях стилевого взаимодействия культур мы видим, как правило, не заимствование, не подражание, а рецепцию, то есть творческую интерпретацию каждой национальной культурой общеевропейского содержания.
В результате таких разнообразных трансформаций европейский модерн стал в Италии «итальяниться», а в России – «русеть». Как это происходило в течение ХХ века – об этом-то и написана книга Елены Охотниковой – увлекательная, умная, богато иллюстрированная. Если посмотреть на оглавление книги, то мы увидим три фазы развития модерна как героя мировой культуры:
Вместо послесловия. Стиль модерн: «итальянясь, русея…»
– рождение стиля в результате осознания возникшей для данной культуры «новой реальности» (то, что в книге Е. Охотниковой называется «Родословная героя»);
– рецепция общеевропейского «модерна вообще» в той или иной культуре – в соответствии с определенной национальной картиной мира, вступающей в роли «фильтра», отсеивающего свое от чужого (в книге это именуется автором как «Герой в чужой среде»);
– расширение стиля за счет преодоления им национальных и исторических границ и распространения его влияния на смежные и отдаленные стили (в книге соответствующая глава называется «Герой за пределами себя»).
Строго говоря, подобный алгоритм развития характерен для любого «стиля эпохи» – например, средневекового «символизма», ренессансного «гуманизма», придворного классицизма, европоцентристского Просвещения, романтизма и реализма и всемирного авангарда. Сначала – родословная «стиля эпохи» в общем виде, еще не дифференцированного на частные версии. Затем – родословная каждой отдельной версии – рецепция «стиля эпохи» к конкретному национально-историческому контексту. И, наконец, опыт расширения контекста до масштабов метаисторического, интеркультурного и почти глобального. На примере итальянского и русского модерна Елена Охотникова демонстрирует нам закономерности развития мирового искусства, наблюдаемые из современности. Такие перспективы приоткрывает нам изучение стиля модерн в контексте истории мировой культуры.
Для истории мировой культуры все явления, имеющие честь войти в ее состав, являются для нее «своими», то есть обладающими приобретенным в течение веков своего исторического развития глобалитетом (потенциальной способностью обладать всемирной отзывчивостью, мировым значением и мировым влиянием). Итальянская и русская культуры обладают такими способностями и возможностями и, естественно, являются неотъемлемыми составными частями мировой культуры. Сегодня и «итальянское», и «русское» – будь то искусство или философия, история или ландшафт – воспринимаются глобальным человечеством как «своё».
Однако в диалоге локальных культур, даже несомненно обладающих глобалитетом, это обстоит далеко не так. Елена Охотникова замечает: «Главная проблема диалога, проблема рецепции – это прежде всего проблема осознания своего и чужого. Стиль модерн в контексте Италии и России – это “чужое”, поскольку модерн приходит в эти культуры как уже сложившаяся система». Различая в диалоге культур такие механизмы рецепции, как «пересоздание» и «воссоздание», автор добавляет: «Особенно интересно, каким образом воспринимающая культура трансформируется под воздействием воспринимаемого, как происходит диалог внутри самой культуры с собственной традицией, как эта традиция преображается в восприятии современников».
Е. Охотникова упоминает в своей книге, что основателем изучения диалога культур был наш великий соотечественник Михаил Бахтин. Еще в начале своего творческого пути (в работе, сохранившаяся часть которой была опубликована посмертно и условно названа «К философии поступка») он сформулировал исходные теоретические принципы анализа диалога, которым он следовал всю последующую жизнь, в том числе при осмыслении диалога культур. В этой ранней своей работе М. Бахрин стремился выявить «общие моменты» для, с одной стороны, «конкретно-индивидуальных, неповторимых миров действительно поступающих сознаний» [отдельных личностей, сообществ или целых культур. – И.К.] и, с другой, «единым-единственным бытием-событием» [то есть миром-бытием в целом. – И.К.]. «Эти моменты, – продолжал Бахтин: – я-для-себя, другой-для меня и я-для-другого; все ценности действительной жизни и культуры расположены вокруг этих основных архитектонических точек действительного мира поступка: нацчные ценности, эстетические, политические (включая и этические и социальные) и, наконец, религиозные. Все пространственно-временные и содержательно-смысловые ценности и отношения стягиваются к этим эмоционально-волевым центральным моментам: я, другой, и я-для-другого» [123].
Применительно к культурологии и искусствознанию формула «я-для-себя» означает рассмотрение каждой культуры самой по себе, чисто герменевтически; автономно от любых других культур; «другой-для-меня» характеризует значение другой культуры, с которой вступает в диалог данная культура, для самой данной культуры; что же касается формулы «я-для-другого», то она определяет то значение и смысл, которые имеет (или может иметь) данная культура для своего культурно-исторического контекста, для других культур, для мировой культуры в целом. Все три формулы в совокупности представляют собой экстракт культурфилософского подхода к анализу актуального или потенциального диалога культур.
В книге М. Бахтина «Эстетика словесного творчества» мы читаем его позднейшее размышление на тему диалога культур: «Чужая культура только в глазах другой культуры раскрывает себя полнее и глубже (но не во всей полноте, потому что придут и другие культуры, которые увидят и поймут еще больше). Один смысл раскрывает свои глубины, встретившись и соприкоснувшись с другим, чужим смыслом: между ними начинается как бы диалог, который преодолевает замкнутость и односторонность этих смыслов, этих культур. Мы ставим чужой культуре новые вопросы, каких она сама себе не ставила, мы ищем в ней ответа на эти наши вопросы, и чужая культура отвечает нам, открывая перед нами новые свои стороны, новые смысловые глубины. Без своих вопросов нельзя творчески понять ничего другого и чужого (но, конечно, вопросов серьезных, подлинных). При такой диалогической встрече двух культур они не сливаются и не смешиваются, каждая сохраняет свое единство и открытую целостность, но они взаимно обогащаются» [124].
Стиль модерн (как и сам модерн) в изложении Е. Охотниковой существует и сам-в-себе и для-себя, и как «другой-для-меня» (читателя и поклонника искусств), и как «я-для-другого» (один стиль перед лицом другого стиля). Но важно не только это. В книге, открытой перед нами, показано и то, как итальянская и русская культура ведут между собой бесконечный и неисчерпаемый диалог. Так, например, автор книги замечает:
«Через трактовку женского образа в русском и итальянском модерне проявляется национальная специфика стиля. Несмотря на то что многие мотивы и иконографические типы используются по аналогии с европейскими, в различных видах искусства они претерпевают изменения и приобретают дополнительные характеристики». И далее мы погружаемся в подробный сравнительный анализ значения и функций женского образа в итальянском и русском модерне, проникаемся русским и итальянским взглядом на живописные и архитектурные подробности стиля модерн.
В этом ключе Е. Охотникова осуществляет свое исследование стиля модерн – в его идейно-художественном преломлении при встрече с итальянской и русской культурами. М. Бахтин любил повторять, что «в области культуры вненаходимость – самый могучий рычаг понимания» [125]. Про Е. Охотникову как исследователя итальянской и русской культур, русского и итальянского искусства в их сопоставлении, пожалуй, нельзя сказать, что она «вненаходима» по отношению к этим культурам. Скорее она всенаходима. Она много бывала в Италии и свободно владеет итальянским языком, который преподает в России. Она прошла 9-месячную стажировку в Болонском университете по гранту Европейского Союза Erasmus Triple I, работала в итальянских библиотеках и архивах, участвовала в научных семинарах и круглых столах, общалась с коллегами из итальянских университетов и обсуждала с ними результаты своих научных изысканий и наблюдений. Будучи человеком русской культуры, Охотникова одновременно является и человеком итальянской культуры. Поэтому ей так легко судить о русском и итальянском модерне как о своего рода культурных «побратимах», которые ей в равной мере понятны и близки.
С моей точки зрения, Е. В. Охотниковой удалось раскрыть в своей теме много нового. Во-первых, это работа, впервые специально рассматривающая особенности итальянского и русского модерна в сравнении с общеевропейскими тенденциями. Во-вторых, это сравнительное исследование итальянского и русского модерна, которое также осуществляется впервые. В-третьих, в ее книге анализируется не столько стиль модерн – в его национальной специфике, сколько его культурная рецепция в культурах соответственно России и Италии. В-четвертых, и это, по-моему, самое важное, автор раскрывает исторические фазы культурной рецепции – своеобразные для каждой национально-культурной традиции – российской и итальянской. Именно в отношении культурной рецепции Е. В. Охотникова приходит к выводам и обобщениям, представляющим настоящее научное открытие в культурологии и в искусствоведении, находит ключ к русскому и итальянскому искусству эпохи модерна.
Я не говорю о замечательных и прекрасных «мелочах», рассыпанных в книге Елены Охотниковой. Как милы и по-своему точны эти удивительные словесные находки автора! – «Социокультурные декорации», «черты портрета» стиля, «история рождения и имени», «выход Дамы», «призма сопоставления», «Герой за пределами себя», «кардиограмма культуры», «культура ностальгии»… И это – только на первом плане ее письма! Я почему-то уверен, что первые же профессиональные читатели книги Е. В. Охотниковой, ее последователи и, возможно, оппоненты на лету подхватят эти яркие метафоры и дадут им широкое хождение в последующих исследованиях культуры и искусства. А при более углубленном чтении очарование текста Охотниковой только нарастает. Бросаются в глаза: «ощущение рубежа», «культура перепросмотра», «более казаться, чем быть», искусство как «метафора реальности», «мир наоборот», «стилистика болота»… – всех находок не перечислить!
Елена Охотникова пишет не только о модерне или стиле модерн. В потоке ее искусствоведческого и культурологического анализа попадаются изящные и многозначительные экскурсы в Ренессанс и барокко, в символизм и декаданс, в философию Платона, Ницше и Шопенгауэра, в поэзию символистов и прозу декаданса… И тут понимаешь, что читаемая книга – это всего лишь вершина айсберга, что это – всего лишь пестрая поверхность глубокого и многозначного культурно-художественного знания, которое несет в себе автор. Елена Охотникова может писать обо всем: ей доступны все эпохи, все культуры, все виды искусства… И ждешь появления новой ее книги, столь же многомерной и совершенной. И следующей. В самом деле, диалог с искусством и культурой, как и с автором этой книги – незавершим. Он продолжается вновь и вновь… Прочитанное вызывает множество вопросов, ответных реплик, параллельных размышлений, переживаний, восторгов.
Елена Васильевна Охотникова, искусствовед, культуролог, психолог…
Елена Охотникова – моя любимая ученица…
Прекрасная Елена, точно сошедшая с полотен Сандро Боттичелли…
Запомните это имя! Оно принадлежит будущему.
Игорь Кондаков, заслуженный профессор РГГУ,
культуролог, философ, литературовед и т. д.