Мы вернулись в тот же день, из которого ушли. Никто и не заметил, что с нами случилась целая маленькая жизнь. Или это нам так показалось. Мы нырнули в параллельную реальность, и что-то точно изменилось, по крайней мере, по отношению к нам. Время. Оно стало нашим.

Через месяц после возвращения из путешествия мы все вместе шли в библиотеку на очередные краеведческие чтения: я с дедушкой, Даша с бабушкой.

Дедушка рассказывал про монастырь у Камня.

— Взорвали его во время войны, зимой с сорок первого на сорок второй год. Кирпичи там больно хорошие были. Решили пустить их на строительство запасного аэродрома. Сначала, правда, пытались вручную разобрать. Но монашки так крепко строили, добавляя в раствор сырые яйца, что никак не выходило. Вот и взорвали. С первого раза, сказывают, не получилось. А потом снег красный стал от кирпичного крошева аж на пятьсот метров. Аэродром, правда, так и не построили. Ни монастыря не стало, ни аэродрома. Вот ведь как бывает. Такие времена были.

— Может быть, ещё построят? — спросила Даша.

— Что? Монастырь или аэродром?

— Хочется, чтобы и то, и то.

— Да. Хорошо, если б не ломали, а строили. Паломники до сих пор ходят к Камню. Говорят, можно исцелить зрение, умывшись водой из ямки.

Мы с Дашей переглянулись: камень-валун, поросший мхом, встал перед глазами.

— Но он ведь никуда не делся? Можно к нему съездить, навестить, — шепнул я.

Даша кивнула. Она была сосредоточена.

Мы с Дашей тоже подготовили выступление — про Матрёну и её лесную жизнь на берегу Рени. Про дом в городе, в котором жила большая дружная семья с детьми, внуками. Про то, как Матрёнин муж вернулся больной туберкулёзом с войны, и как они с женой решили уйти жить в лес, чтобы не заразить родных. Как был он сплавщиком — отталкивал застрявшие на реке брёвна, чтобы они плыли дальше. Тяжёлая физическая работа, несмотря на чистый воздух, ухудшила положение, и Матрёнин муж скончался. А она так привыкла к лесу, что осталась в землянке. Жила на подножном корме: разбила огород, завела поросёнка и корову, ловила круглый год рыбу, принимала рыбаков. Рассказали о том, как всё устроено было в землянке, про то, какая Матрёна Арсеньевна знатная травница и какой у неё звонкий смех, как любили её все, кто оказывался рядом. И что помогала она тем, с кем случалась беда.

После выступления к нам подошла небольшого роста женщина с ярко-голубыми глазами и непослушными прядями в причёске.

— Я внучка Матрёны — Нина Васильевна, — громко сказала она. — Скажите, пожалуйста, откуда вы так хорошо знаете про мою бабушку? Кажется, будто вы побывали у неё в гостях.

Мы с Дашей посмотрели друг на друга и улыбнулись. Нина Васильевна протянула нам чёрно-белую фотографию, на которой её бабушка стоит на высоком песчаном берегу с двумя пойманными щуками размером почти с её рост.

— Возьмите на память! Спасибо вам, ребята.

Подошли к нам и работники библиотеки, попросили оставить рассказ для архива. Даша предложила его ещё и проиллюстрировать: думаю, она всё-таки решила сочетать профессию писателя и художника.

— Саш, ты не жалеешь о той редкой монете, что оставил у Водяного? — спросила Даша, когда мы возвращались из библиотеки.

Мы остановились под старым раскидистым тополем, и я заправил каштановую прядку, выбившуюся из-под её джинсовой кепки.

— Мне кажется, я приобрёл гораздо большее, — наши взгляды встретились. — А ещё знаешь, позвонили родители и сказали, что они переводятся работать сюда, что тут тоже есть чем заниматься.

— В Весьегонске?

— Ага. Я подумал, что выучусь и тоже останусь жить тут. Может, стану учителем истории, а то учителей здесь не хватает. Время подумать ещё есть.

— Время всегда есть, — сказала Даша, и мы побежали купаться на Мологу.