Ключевым мотивом «Линий» является возвращение от «парадигмы сборки» к «парадигме прогулки», которые в свою очередь отсылают к концептам сети и сплетения. Если первое понятие вбирает в себя транзитивный смысл производства (предполагает начало, конец и переход между ними), то второе нетранзитивно. Пожалуй, легче всего прояснить различие между ними с помощью простого эксперимента:

…возьмите лист бумаги и карандаш, а затем нарисуйте ряд точек. Потом возьмите линейку и проведите линии между каждой парой точек, чтобы создать сеть. И вот точки соединены (connected up). Но теперь предположим, что каждая из этих точек пришла в движение. Когда ваша рука передвигает карандаш, его кончик описывает линию. Как же соединить эти линии? Представьте себе, что это нити. Как и нити, они могут быть собраны в узел или пучок, в котором они крепко связаны посередине, но свободные концы расходятся веером во все стороны[60].

Подробно анализируемый в третьей главе, этот контраст проливает свет на подзаголовок книги. «Краткая история» линий есть история их линеаризации, в результате которой след непрерывного жеста превратился в последовательность соединенных точек, а нити были разрезаны и вмещены – линия вернулась домой. Для описания такого разрезания-вмещения Ингольд вводит концепт инверсии: превращения линий движения в границы содержания[61]. Иначе говоря, инверсия – контейнирование, в ходе которого отношения локализуются, а линейность вытесняется, поскольку, в логике Ингольда, соединитель – не линия. Но если поставить здесь точку, то «Линии» окажутся историей падения, тогда как в книге намечен и путь спасения.

Чтобы понять, что это за путь, необходимо прежде всего наделить концепты сборки и прогулки техническим смыслом. Проблема, которую решает Ингольд, перекликается с той, что некогда была поставлена Жильбером Симондоном: в эпоху модерна и, соответственно, индустриализации люди утратили статус технических индивидов; их роль в производстве была редуцирована к обслуживанию сборочных линий, а человеческий труд превратился в «остаточное подмножество работы машины», которая функционально заменила людей[62]. В итоге рабочий лишился тех навыков, которыми обладал ремесленник. Ингольд, однако, указывает на аналогичные процессы и в других сферах, вычленяя общую для них логику. В этом смысле показателен пример из Мишеля де Серто. Если средневековые карты были «меморандумами», содержавшими «перформативные указания» для путешественников, то с утверждением модерного научного дискурса в XV–XVII веках карта постепенно стирает следы путешествий, благодаря которым возникла:

[Карта] колонизирует всё пространство; она понемногу устраняет наглядные изображения производящих ее практик, <..> отбрасывает в свое прошлое или будущее, словно за кулисы, те операции, результатом или необходимым условием которых она является. Она остается на сцене одна[63].

Таким образом, происходит вытеснение операций и, как следствие, утрата техник, которая осмысляется Ингольдом как распад связи между восприятием и действием. Иначе говоря, технический акт выводится за пределы чувственного опыта действующего, отделяется от его жизненного мира, или воспринимаемого космоса, и в этом процессе, описываемом как переход от космологии к технологии[64], исчезает мультисенсорная вовлеченность в среду. Соответственно, возвращение от сборки к прогулке (предлагаемое в книге «противоядие») есть не что иное, как перезагрузка такой вовлеченности, вытесненной технологиями, через различные практики взаимодействия с вещами и материалами в ходе их изготовления[65].

Говоря о вещах, нельзя пройти мимо полемики Ингольда с Латуром, имя которого ни разу не упоминается в «Линиях», но сама трактовка вещи как парламента линий является выпадом против латуровского парламента вещей. Как и Ингольд, Латур многим обязан Делёзу и Гваттари. Акторно-сетевая теория (АСТ) характеризуется как «смена метафорики для описания сущностей: нити (или ризомы, по Делёзу) вместо поверхностей»[66]. В АСТ, как и в «Линиях», мы встречаемся с узлами, плетениями и потоками – так что же не устраивает Ингольда? Ответим на этот вопрос словами философа Грэма Хармана: в теории Латура «не существует никакого „становления“, выходящего за пределы индивидуальных акторов»[67]. То есть он понимает вещи как «циркулирующие объекты», но, по Ингольду, сам акцент на объектности «отрезает вещи от потоков», а значит, приводит к инверсии[68]. Таким образом, в АСТ вещи, сколь угодно мобильные, стабилизированы, что предполагается ключевой метафорой этой теории:

…сетевая метафора логически подразумевает, что соединенные элементы отличаются от линий их соединения. <..> Иначе говоря, установление отношений между <..> элементами – будь то организмы, люди или вещи любого другого рода – обязательно требует, чтобы до интеграции в сеть каждый из них был обращен на себя[69].

Если в случае сети мы имеем дело с обездвиженно-подвижными вещами и отношениями, то в сплетении, состоящем из линий движения, «и» отменяется: вещи суть отношения. Это также означает, что в соединении отношения являются внешними, а в узле они, наоборот, внутренние (вещь сплетена из линий). Но разве Латур не говорит об узлах? Да, но, скажем так, на месте одного узла находятся два. Такое удвоение легко проясняется на примере расходящихся концептуализаций места – как ступицы-и-спиц (hub-and-spokes) и как узла переплетенных линий жизни (knot of entangled lifelines). Сравнение этих пониманий места не только позволяет ухватить контраст между сетью и сплетением, но и служит отличной иллюстрацией стратегии Ингольда, которая состоит в использовании полисемичных слов (яркий пример вынесен в заглавие книги) и расподоблении синонимов. Английское слово «hub» среди прочего означает «транспортный узел», то есть напрямую отсылает к другому полисемичному слову – «transport», которое в тексте «Линий» означает как «транспорт», так и «перемещение» в смысле передвижения из одного места-hub в другое. Такие узлы соединяются в сеть, а транспортировка людей и товаров ничего не меняет ни в первых, ни во вторых[70]; в этом смысле они представляют собой постоянные-и-мобильные элементы, находящиеся или в месте, или нигде. Узел-knot, по контрасту, есть неограниченный пучок траекторий, которые его произвели и от которых он неотделим, но такие траектории не замыкаются в месте, а идут «куда-то еще». В этом свете не удивительно, что, обращаясь к экологии в поздних работах, Латур защищает привязанность к месту, тогда как Ингольд, напротив, выступает за вязание мест[71], ведь «жизнь на месте не может дать опыта места». Как и экология Латура, экология Ингольда – «без природы», но не потому что «природа мертва» и на смену ей приходит «коллектив», а потому что «мир может быть „природой“ только для существа, которое в нем не обитает»[72]. В свою очередь, обитание – это дело техники (а не технологии, где логос – синоним прямой, вытесняющей все другие линии). Если, вслед за Ингольдом, допустить, что плетение – синекдоха технических процессов[73], то среда, сплетаемая из путей обитателей, окажется именно технической, а не природной; это не сцена, на которой acteurs играют в спектакле парламентской демократии, а ткань из умелых (ибо повторяемых) практик. Стало быть, среда – живая практическая память, анти-музей, противящийся локализации[74]. Как справедливо заметил Вивейруш де Кастру, несмотря на то, что Латур, подобно Ингольду, выступает в защиту практики, они «не одно и то же философское животное»[75]. Действительно, если первый называет себя «муравьем, пишущим для других муравьев»[76], второй «входит в роль» паука, чьи нити не соединяют (паука и муху), а сплетаются из материалов, выделяющихся из тела по мере продвижения через мир; а следовательно, паутина – продолжение самого паука, ткань из линий, вдоль которых он живет, а не дискретная сущность или сеть таких сущностей[77]. Конечно, можно представлять себе, что эти сущности являются волокнистыми, но от представления (как и представительства) они, вопреки Латуру[78], не образуют никаких сплетений – сплошные коллективы.

Если попытаться вывести из вышесказанного нечто вроде лозунга, то он будет таким: «следовать не за учеными и инженерами, а за потоками материалов», то есть в конечном счете за вещами, которые, как неоднократно повторяет Ингольд, протекают[79]. И в этом он опирается не только на Делёза и Гваттари с их вещами-потоками, но и на идеи соратников Латура из пост-АСТ – Аннмари Мол и Джона Ло, предложивших понятие текучести для описания пространства, в котором места не очерчены четкими границами (регионы), но и не соединены стабильными отношениями (сети). Как объясняют Мол и Ло,

…подчас границы приходят и уходят, допускают утечку или вовсе исчезают, в то время как отношения трансформируются без разрыва. <..> текучие пространства <..> определяются жидкой непрерывностью. <..> Текучий мир – это мир смесей. <..> текучее пространство не похоже на региональное. Различие внутри текучего пространства <..> подвижно. Но текучее пространство не похоже и на сеть. В текучем пространстве элементы влияют друг на друга. Но то, как они это делают, может непрерывно меняться[80].

В этом понятии Ингольд находит параллель с разрабатываемым им концептом среды (без объектов) как неделимого реляционного поля, в котором органические формы непрерывно производятся и удерживаются, не следуя «строительному плану» (в частности, генотипу), якобы определяющему их особенности и траектории до погружения в среду. Последняя, в свою очередь, формируется и перекраивается самими живыми существами, строящими в обход плана, то есть тактически. Таким образом, теория практик де Серто встречается с бергсоновской творческой эволюцией в миноритарной экологии, которая берет за основу концепт среды, избавленной от обязанности окружать: «в этой зоне сплетения <..> нет ни внутреннего, ни внешнего, лишь отверстия и проходы», а значит, жизнь не ведает границ, несмотря на попытки ученых и инженеров их установить.