В алгебре прямая определяется уравнением с двумя слагаемыми, каждое из которых является произведением константы и первой степени переменной. Это можно выразить формулой ax + by = 0, где a и b – константы, а x и y – переменные. Построив возможные значения двух переменных с помощью декартовых координат, мы получим идеально прямую линию. Другие, более сложные алгебраические функции дают фигуры, которые математики называют кривыми. Например, уравнение y2 = 4ax порождает параболу. Такого рода уравнения называются нелинейными, несмотря на то что заданные ими кривые состоят из линий. Похоже, качество прямоты неким образом стало определяющим в распознавании линий как линий не только в специализированной области математики, но и в гораздо более широком контексте. И всё же из самóй линии не следует, что она должна быть прямой. Мы уже сталкивались с массой случаев, когда она таковой не является. Таким образом, наш вопрос становится историческим: как и почему линия стала прямой?

В западных обществах прямые линии повсеместны. Мы видим их повсюду, даже когда их на самом деле нет. Действительно, прямая линия стала чуть ли не символом модерна, показателем триумфа рационального, целенаправленного проекта над превратностями природного мира. Неумолимо дихотомизирующая диалектика модерной мысли в разное время связывала прямоту с разумом в противовес материи, с рациональным мышлением в противовес чувственному восприятию, с интеллектом в противовес интуиции, с наукой в противовес традиционным знаниям, с мужчиной в противовес женщине, с цивилизацией в противовес примитивности, и – на самом общем уровне – с культурой в противовес природе. Нетрудно найти примеры каждой из этих связей.

Таким образом, мы предполагаем, что изменчивая материя, как физическое вещество, имеет текстуру, которая при ближайшем рассмотрении предстает массой почти хаотично запутанных нитей. В главе 2 мы видели, что у слова «ткань», применяемого к материалам живых существ, схожая коннотация. Это материал, который мы воспринимаем своими органами чувств. Но мы воображаем, будто при формировании внутренних ментальных представлений о материальном мире формы вещей проецируются на поверхность ума – так же как при рисовании в перспективе они проецируются на плоскость изображения – по прямым линиям, моделируемым на основе прямолинейных лучей света. И если линии распространения света прямые, то таковы и пути просвещения. Разумный человек, писал Ле Корбюзье, главный архитектор прямолинейности в модерном градостроительном проектировании, «идет прямо, потому что у него есть цель, он знает, куда он идет. Избрав себе цель, он идет к ней не сворачивая» (Ле Корбюзье 1977: 28). Как он идет, так он и думает, двигаясь без колебаний или отклонений от точки к точке. То, что Онг называет «разреженно линейной» логикой модерного аналитического интеллекта, часто сравнивается в этом ключе с более запутанными, мифопоэтическими интуициями, приписываемыми людям «традиционных» обществ, и прежде всего тем, у кого нет никакой письменности (Ong 1982: 40). Благодаря этому сравнению «ясное мышление» (thinking straight) начинает рассматриваться как характеристика письменной науки в противовес устной традиции. Более того, поскольку прямая линия может быть задана числовыми значениями, она становится показателем количественного, а не качественного знания. «Ее функция, – как отмечает Биллетер, – состоит в том, чтобы отделять, определять, упорядочивать, измерять, выражать количество и пропорцию» (Billeter 1990: 47).

Сексуальные ассоциации противопоставления прямых линий кривым столь очевидны, что их вряд ли нужно объяснять, и, вероятно, нет общества, в котором они так или иначе не были бы представлены. Гораздо более характерным для западных обществ является перенос полового различия на преобладающую оппозицию между мужским и женским полами, как если бы всё человечество было разделено на два основных класса, принадлежность к которым неизменно дается каждому индивиду в самом начале жизни и охватывает все остальные аспекты персональной и социальной идентичности. В этих условиях прямолинейность становится однозначным показателем мужественности, тогда как кривизна указывает на женственность. Положение «стоять прямо», обычно ожидаемое от мужчин, но не от женщин (чьи тела скорее должны изгибаться в линии, символизирующие почтение), несет в себе сильные коннотации порядочности и высокого социального статуса. Эти коннотации распространяются на суждения об относительном росте не только мужчин и женщин, но и «цивилизованных» и «дикарей», и даже людей и их эволюционных предшественников. В учебниках по эволюции человека Homo sapiens sapiens – так называемый современный человек – постоянно изображается стоящим высоко и прямо по сравнению с сутулыми неандертальцами и австралопитеками! Пример приведен на рисунке 6.1 (см. также Ingold 2004). Более того, на протяжении всей истории спекуляций о происхождении человека дикарей и протолюдей обвиняли во всевозможных проявлениях нерадивости и распутства – от кровосмешения до каннибализма, – и словарь английского языка включает в себя богатый репертуар «обходных» метафор для описания их отклонений. Искривленный (twisted) ум извращенца, безобразный (crooked) ум преступника, изворотливый (devious) ум жулика и блуждающий (wandering) ум идиота.

Рис. 6.1 Реконструированный скелет ископаемого неандертальца из Ла-Шапель-о-Сен (слева) в сравнении со скелетом современного австралийца. Примерно одна пятнадцатая натурального размера. Воспроизведено по: Boule 1923: 239.

Однако, как только прямая линия приобретает моральные коннотации, она отделяется от линий любого другого рода во многом так же, как в истории западной мысли и науки человечество стало отличаться от животных. Вместо бесконечного разнообразия линий – и жизней, – с которыми мы сталкиваемся в феноменальном опыте, у нас остаются только два больших класса: прямые линии и линии, которые таковыми не являются. Первые ассоциируются с человечеством и Культурой, вторые – с животным миром и Природой. За абсолютно недвусмысленным утверждением на этот счет можно обратиться к одному из корифеев социальной антропологии XX века Эдмунду Личу:

Видимая нами дикая Природа представляет собой беспорядочное пересечение хаотичных кривых; в ней нет прямых линий и мало каких бы то ни было правильных геометрических форм. А рукотворный (tamed), созданный человеком мир Культуры полон прямых линий, прямоугольников, треугольников, кругов и т. д.

Это утверждение, на первый взгляд, довольно необычно. С одной стороны, как известно любому, кто читал шедевр Д'Арси Вентворта Томпсона «О росте и форме» (1917), мир природы изобилует правильными линиями и формами всех видов. Более того, многие из них послужили источником вдохновения для человеческой архитектуры (Thompson 1961; см. Steadman 1979: 9–22). С другой стороны, как мы уже видели в предыдущих главах, из всех линий, прочерченных человеческими обитателями по ходу их жизни, вероятно, лишь немногие являются вполне правильными. Гегемония прямой линии – феномен модерна, а не культуры в целом.

Тем не менее, тезис Лича явно перекликается с мощным импульсом модерной мысли к отождествлению триумфального шествия прогресса, культурного или цивилизационного, с возрастающим господством над неуправляемой – и потому нелинейной – природой. В отраслях сельского хозяйства и ландшафтного планирования модернизаторы стремились заключить землю в прямолинейные рамки и разбить парки с идеально прямыми аллеями, обсаженными деревьями, с живыми изгородями и садовыми ограждениями. А это, в свою очередь, вызвало ответную реакцию в виде тоски по извилистым переплетениям природы с руинированными, покрытыми плющом стенами, сельскими заборами, вьющимися садовыми дорожками и буйными сорняками. Именно архитектор и ландшафтный дизайнер XVIII века Уильям Кент придумал мантру романтизма: «Природа не терпит прямых линий». Независимо от того, действительно ли она их не терпит – а найдется масса примеров, от прямостоячих сосен и тополей до восточного бамбука, позволяющих предположить, что всё-таки терпит, – эта мантра только подтверждает ощущение, что в прямоте есть что-то принципиально искусственное. Это, по видимости, качество вещей рукотворных, а не тех, что растут.