Начну с вопроса, который я затронул в самой первой главе, но намеренно оставил в стороне. Вспомните, как Нельсон Гудмен в своей книге «Языки искусства» пытается провести различие между текстом и партитурой. Текст, утверждает он, есть произведение, тогда как в случае с партитурой произведение включает в себя набор соответствующих ему исполнений. Точно так же рисунок – произведение, но в гравировке произведение включает в себя совокупность оттисков, отображающих пластину. Тем не менее, как рисунок, так и гравюра, согласно Гудмену, отличаются как от текста, так и от партитуры тем, что последние представлены в нотации, в то время как первые – нет (Goodman 1969: 210; см. также рис. 1.2). Я не стану задерживаться на различии между текстом и партитурой. Я также не буду рассматривать случай гравюры, который вызывает ряд весьма специальных вопросов, выходящих за рамки настоящего исследования. Однако меня интересует вопрос, что нужно для того, чтобы нарисованная линия стала частью нотации. Ведь от этого критерия, по схеме Гудмена, зависит различие между рисованием и письмом.
Рассмотрим классическое изображение из «Дома на Пуховой опушке», нарисованное Эрнестом Х. Шепардом для книги А. А. Милна и воспроизведенное на рисунке 5.1. Иа-Иа, старый серый осел, разложил на земле три палки. Две палки почти соприкасаются с одного конца, но разведены в стороны с другого, тогда как третья палка положена поперек первых двух. Подходит Пятачок. «Ты знаешь, что это такое?» – спрашивает Пятачка Иа-Иа. Пятачок понятия не имеет. «Это А», – гордо произносит Иа-Иа. Однако, распознав в фигуре А, вправе ли мы сказать, что Иа-Иа создал письменный артефакт? Конечно, нет. Всё, что он сделал, – это скопировал фигуру, которую видел где-то еще. Он знает, что это А, потому что так ее назвал Кристофер Робин. И он убежден, что в распознавании А, когда ты ее видишь, заключается суть Обучения и Образования. Но Кристофер Робин начал ходить в школу, а потому знает лучше. Он понимает, что А – это буква, и что как таковая она – всего лишь одна из множества букв, называемых алфавитом, и что у каждой из них есть название, и он научился произносить их в заданном порядке. Еще он учится их рисовать. Но на каком этапе он перестает рисовать буквы и начинает писать?
Рис. 5.1 «А» Иа-Иа. Воспроизведено по: Milne 1928: 84. © Поместье Э. Х. Шепарда, воспроизведено с разрешения Curtis Brown Limited, Лондон.
Великий русский психолог Лев Выготский в своих исследованиях раннего детского развития много думал над этим вопросом. Он понял, что первые рисунки ребенка – это всего лишь следы дейктических жестов, оставленные рукой, в которой случайно оказался пишущий инструмент. «Ребенок, – заметил Выготский, – не рисует, а указывает, а карандаш только закрепляет его указательный жест» (Выготский 1983: 181). Однако наступает критический момент, когда ребенок обнаруживает, что сделанная им на бумаге пометка является изображением некоей вещи, и, более того, что у этой вещи есть название. Отныне называние объекта может предшествовать его рисованию, а не следовать за ним, так что ребенок может, например, «нарисовать А». Но он всё еще не пишет ее. Письмо требует еще одного сдвига, вызванного открытием того, что буквы можно располагать в значимых комбинациях, образуя слова. Это открытие знаменует рождение способности ребенка к чтению. Ребенок, который еще не умеет читать, обязан делать упражнения по формированию букв. Только когда он научится читать, действительно можно говорить, что он также умеет писать (там же: 184–190).
Всё это говорит о том, что, как убедительно показал лингвист Рой Харрис, мы должны проводить четкое различие между нотацией и письмом (script). Рисование букв алфавита, распознавание их форм и умение их различать суть упражнения в нотации. Правописание, однако, есть упражнение в письме. Это вопрос умения комбинировать элементы нотации таким образом, чтобы они имели смысл в терминах конкретной системы (очевидно, что те же элементы могут использоваться в любом количестве разных систем). В текстах этой системы такие элементы, как буквы, могут приобретать значение письменных знаков (Harris 2000: 91). Как таковые они относятся к письму. Таким образом, рисунок 5.2, на котором показано, как буква «А» возникла из египетского иероглифа, изображающего голову быка, говорит нам кое-что об истории нотационной формы, но ничего конкретно о письме. Или возьмем другой пример. Мы часто говорим, что картина стоит тысячи слов[22]. Но ведь картина обменивается именно на слова, а не на буквы, из которых они состоят. Путать их – значит, опять же, путать письмо с нотацией. Это всё равно что предположить, что мы платим за товары не монетами, а начертанными на них фигурами – головой королевы, Британией, цифрами и так далее. Эти фигуры образуют нотацию для чеканки монет, позволяющую тем из нас, кто знаком с системой британской валюты, узнавать в небольших металлических дисках знаки, обладающие определенной стоимостью. Аналогичным образом можно утверждать, что формы букв образуют нотацию, которая позволяет любому, кто в достаточной мере владеет правописанием, узнавать в надписях на странице слова, имеющие определенное значение. Но если вы совершенно не знакомы с валютой или если вы совсем не владеете правописанием, то элементы нотации – даже если вы можете распознать в них то, чем они являются (буквы, цифры и т. д.), – ничего не будут значить. Они не будут частью какого-либо известного вам письма.
Рис. 5.2 Варианты буквы «А». Воспроизведено по: Kapr 1983: 273, fig. 427.
Хотя такое различение нотации и письма кажется логичным, оно имеет странное последствие. Предположим, вас попросили скопировать отрывок текста, написанного буквами алфавита, который вам неизвестен. Вам придется продвигаться буква за буквой, как можно точнее воспроизводя лежащую перед вами модель и не имея ни малейшего понятия о том, что всё это значит. Будет ли это письмом, или вы вернетесь к рисованию букв? Это не такой уж нереалистичный сценарий, как может показаться. Историк Майкл Кланчи напоминает нам, что, хотя средневековые писцы были уважаемыми специалистами в своем ремесле, часто они «едва понимали стоявшие перед ними экземпляры» (Clanchy 1979: 126). Однако они могли распознать буквы, и именно их они копировали на страницу. Должны ли мы сделать вывод, что на самом деле они всё-таки не писали, а рисовали? Такой вывод шел бы вразрез с подходом, который я пытался разработать в этой книге, – рассматривать письмо прежде всего как вид создания линий, а не словесной композиции. Более того, это заставило бы нас ввести разделение в работу писцов, тогда как в их опыте его не было. Для них акт письма был никак не связан с тем, могут ли они на самом деле расшифровать написанное.
Рис. 5.3 «От точки к точке: в воображаемой „Н“», рисунок канадского писателя и поэта Б. Ф. Никола. Если бы рисование «H» как нотационного элемента отличалось от рисования ее как части слова так же, как произнесение буквы отличается от ее произношения в речи, то вот что могло бы получиться. Воспроизведено по: Nichol 1993: 40.
По этой причине я не склонен рассматривать письмо (writing) как практику, которая вытесняет рисование. Писать – всё еще рисовать. Но это особый случай рисования, когда нарисованное содержит элементы нотации. Таким образом, фигура, приведенная на рисунке 5.3, озаглавленная «В воображаемой „Н“», может быть или не быть охарактеризована как письмо, в зависимости от того, готовы ли мы признать, что она имеет отношение к букве, называемой этим именем в любой распознаваемой письменности или любом шрифте (в данном случае рисунок отражает причудливое несоответствие между произношением этой буквы как отдельного нотационного элемента, aitch, и как компонента произносимого слова, h). Нотация, о которой идет речь, не обязательно состоит из букв. Она также может состоять из цифр или нот в партитуре. Или же она может состоять из иероглифов, как в китайской письменности (script). Но моя главная мысль заключается в следующем: пишущая рука не перестает рисовать. Поэтому она может двигаться совершенно свободно и непрерывно, то входя в письмо, то выходя из него. Возможно, параллель можно найти в мануальных жестах, совершаемых во время еды. В один момент руки управляются с ножом и вилкой; в другой – чертят знаки в воздухе, сопровождая разговор. Но жестикулирующая рука в этом примере так же плавно переходит в подающую знаки, как рисующая рука – в пишущую.
В некоторых случаях элементы нотации, несомненно, также являются изображениями. То, что иероглиф в виде головы быка, предшественник нашей буквы «А», – изображение, становится очевидно, если сравнить его с тем, как рисовали самих быков в Древнем Египте (рис. 5.4). Мы без колебаний сказали бы, что этот глиф – рисунок чего-то иного, чем он сам, хотя он также включен в письменность. Другой хорошо известный пример можно взять из современной этнографии. Я имею в виду знаменитое исследование Нэнси Манн (1973b), посвященное вальбири, аборигенному народу из Центральной Австралийской пустыни, с которым мы уже мимоходом встречались в главе 3. Разговаривая или рассказывая истории, мужчины и женщины-вальбири обычно рисуют пальцами узоры на песке. Такие рисунки – столь же нормальная и неотъемлемая часть разговора, как речь и жест. Сами знаки стандартизированы настолько, что составляют нечто вроде словаря графических элементов, чьи точные значения, однако, сильно зависят от контекста разговора или повествования, в котором они появляются. Таким образом, простая прямая линия может быть (среди прочего) копьем, боевой палкой или копалкой, человеком или животным, распростертыми на земле; круг может быть гнездом, водопоем, деревом, холмом, консервной банкой или яйцом. По ходу рассказа знаки собираются в небольшие сцены, каждая из которых затем стирается, освобождая место для следующей (Munn 1973b: 64–73).
Поскольку репертуар знаков образует замкнутую систему и поскольку они могут быть объединены любым количеством способов для описания различных сцен, кажется вполне разумным предположить, что они складываются в нотацию. Но также очевидно, что, хотя значения, приписываемые каждому элементу, зависят от контекста, они далеко не произвольны. Например, существует явное иконическое сходство между копьем и прямой линией. Именно по этой причине Манн описывает нотацию вальбири как иконографию (ibid.: 87–88). Относительно подобных систем бессмысленно спрашивать, являются ли графические элементы написанными или всего лишь нарисованными. Они одновременно и написаны, и не написаны, в зависимости от того, изображает ли линия на песке нотационный элемент (в том же смысле, в котором я мог бы, например, нарисовать букву «А») или объект, который этот элемент должен представить в конкретном контексте истории. Иконическое сходство между ними позволяет интерпретировать ситуацию двояко. То же самое можно сказать и о голове королевы на двухпенсовой монете. С одной стороны, профиль головы четко повторяет профиль правящего монарха и может быть уподоблен портрету. Но, с другой стороны, это такой же элемент нотации, как и отчеканенная на противоположной стороне монеты цифра 2, которая не изображает ничего, кроме самой себя.
Рис. 5.4 Эволюция буквы «А» от иероглифа в виде головы быка до римской заглавной буквы. Деталь (ниже) из сельскохозяйственной сцены в часовне Джар, Фивы, показывает явное иконическое сходство между иероглифом и тем, как принято было изображать голову быка в Древнем Египте. Перекладина римской буквы «А» после ряда поворотов получается из линии бычьих рогов.