У. Х. Р. Риверс был тем, кто в первом десятилетии XX века сделал решающий шаг в превращении генеалогической линии в элемент научной нотации. Образование Риверса связано с естественными науками: он изучал медицину, но увлекся физиологией и психологией чувственного восприятия. Его интерес к антропологии разгорелся благодаря участию в экспедиции Кембриджского университета в Торресов пролив в 1898–1899 годах. Хотя Риверс присоединился к экспедиции в качестве врача и психолога, решимость установить строгие научные протоколы сбора этнологических материалов привела его к формулированию того, что в знаменитой статье, опубликованной в 1910 году, он назвал «генеалогическим методом антропологического исследования». По сути, метод включал в себя инструкции по сбору информации от туземных информантов о полном наборе лиц, с которыми у них могут быть родственные связи, вплоть до пределов их знания и памяти. Этнологу было рекомендовано действовать систематически, начиная с прямых родственников информанта и продолжая выяснять одну за другой связи ближайших по времени родственников в восходящих и нисходящих поколениях. Риверс считал, что, собрав всю эту информацию воедино, будет вполне возможно построить целую сеть, с помощью которой получится проследить точную связь между любой парой индивидов.
Примечательно, что Риверс начал свою статью 1910 года, отметив «общеизвестный факт, что многие народы хранят длинные родословные своих предков» (Rivers 1968: 97). Хотя понятие родословной (pedigree) было хорошо знакомо его читателям, в основном из британского среднего класса, и, несомненно, обращалось к их укоренившемуся снобизму (Bouquet 1993: 38–39, 188–189), оно не имело никакой внутренней связи с образом древа. Само слово происходит от латинских pes (нога) и grus (журавль), первоначально обозначавших диаграмму из трех линий, расположенных в форме стрелки и напоминающих отпечаток ноги журавля, которая использовалась для обозначения линий происхождения в ранних европейских генеалогиях. Основная коннотация этого слова – чистая преемственность вдоль единой линии, а не единство расходящихся из общего корня линий. В этом смысле оно гораздо ближе к классической римской стемме, или ленте. Употребление, зафиксированное в «Оксфордском словаре английского языка», датируемом 1532 годом, описывает родословную как «вереницу людей». Если проводить сравнения с миром природы, то искать их надо скорее в животном царстве, чем в растительном. Ибо родословная была прежде всего связана с контролем потока крови и обеспечением ее постоянной чистоты, как в области разведения животных (таких как лошади и крупный рогатый скот), так и в сфере воспроизводства людей. И, будучи потоком, а не ростом, родословная текла вниз, а не вилась вверх.
В таблицах, построенных Риверсом исходя из его метода – и по большому счету в тех, что антропологи строили после него, – предки размещались выше, а потомки ниже. Отнюдь не переворачивая – в очередной раз – образ генеалогического древа, Риверс, скорее, апеллировал к гораздо более древней традиции лентоподобной стеммы[19]. И всё же, хотя в своей статье 1910 года он использовал термины «родословная» и «генеалогия» как более или менее взаимозаменяемые, в глубине души он хотел провести различие между ними, исходя из различия между историями, которые люди рассказывают о себе, и информацией, полученной от них путем систематического экспертного исследования (Bouquet 1993: 140). Но пройдет более пятидесяти лет, прежде чем это различие будет четко и недвусмысленно прописано. В статье, опубликованной в 1967 году, социальный антрополог Джон Барнс попытался вновь дать подробные инструкции по систематическому сбору генеалогических данных, при этом признавая, что метод, изначально предложенный Риверсом, «едва ли можно улучшить» (Barnes 1967: 106). Но в вопросе о различии между родословной и генеалогией он был настойчив. «Родословная» должна была использоваться для «генеалогического заявления, сделанного устно, схематически или письменно действующим лицом или информантом», тогда как «генеалогия» должна была означать «генеалогическое заявление, сделанное этнографом в контексте своих полевых записей или их анализа». И между двумя этими значениями пролегает принципиальное различие между культурой и наукой. «Культурная среда действующих лиц маркирует метод построения родословной, в то время как требования науки определяют способ записи генеалогии» (ibid.: 103).
Антропологи бесконечно спорили о том, действительно ли возможно отличить человеческие «самодельные модели» истока и происхождения от записей объективной науки. Даже Барнс вынужден был признать, что нельзя провести «никакой четкой разделительной линии» между генеалогическими связями, увековеченными в родословной, и теми, которые, хоть и могут быть обнаружены этнографом, рано или поздно будут забыты людьми. Тем не менее он уверяет нас, что «переход реален» (ibid.: 119). Критики отмечают, что сам генеалогический метод опирается на столь глубоко укоренившиеся в истории европейских культур прецеденты, что всякое научное заявление о том, что генеалогия окончательно очистилась от коннотаций родословной, по меньшей мере сомнительно (Bouquet 1996: 62). Отчасти с этим связан и вечный спор о том, лежит ли в основе генеалогических связей биогенетическая реальность, либо они существуют только как социальные или культурные конструкты, которые фактически «оторваны» от своей физической основы. Выдвинутые аргументы были столь же напыщенными, сколь и неубедительными, и я не собираюсь к ним здесь возвращаться. Меня интересует другое. Может ли быть так, что контраст между родословной и генеалогией относится не к кругу людей, связанных ее линиями, и не к тому, как была получена информация об этих людях, а к природе самих линий?
Когда статья Барнса появилась в печати, я только начал изучать социальную антропологию в Кембриджском университете и получал первоначальное представление о теории родства[20]. Одной из первых вещей, которые мне вбивали в голову, было то, что ни в коем случае нельзя описывать родство как «кровные связи (blood relations)». Нужно было запомнить его как «кровное родство (consanguines)». Любые возражения, что это два способа сказать одно и то же, используя слова германского и латинского происхождения соответственно, попросту отметались. Для моих учителей на карту явно было поставлено что-то очень фундаментальное, хотя такому неофиту, как я, трудно было понять, что именно. Возможно, вспомнив аргумент из предыдущей главы, мы сможем теперь немного прояснить ситуацию. Кровь – это реальная материальная субстанция, которая течет по венам людей, и раньше считалось, что она течет от родителей к их потомству. Кровное родство (consanguinity), напротив, есть абстракция – по крайней мере в контексте теории родства. Подобно тому, как геометрическая линия – мы видели это в главе 2 – является «призраком» реальных следа или нити, так и линия кровного родства является призраком вроде бы реальной родословной. И появляется он в результате процедуры, в точности аналогичной той, с помощью которой пунктирная линия получается из жестового следа. Напомню: возьмите линию, описанную движением, разделите ее на сегменты, плотно сверните каждый сегмент в точку и, наконец, соедините точки. Именно так линия «научной» генеалогии выводится из нити родословной. Линия кровного родства – это не нить или след, а соединитель.
Рис. 4.3 Диаграмма родства в виде печатной платы: схема генеалогических соединений в деревне Пул Элия, Цейлон (ныне Шри-Ланка), задокументированная Эдмундом Личем в конце 1950-х годов. Воспроизведено по книге Лича (1961) с разрешения Издательства Кембриджского университета.
Из этого вытекает ряд различий, как мы могли бы догадаться исходя из аргумента, приведенного в главе 3. Генеалогическая диаграмма имеет форму схемы, линии которой соединяют точки. Подобно карте, на которой можно проложить маршрут из любого пункта в любой другой (и обратно) еще до того, как отправиться в путь, схему, как первым заметил Пьер Бурдье, «можно воспринимать uno intuitu и передвигаться в любом направлении, исходя из любой точки», таким образом представляя «завершенную сеть родственных связей во многих поколениях <..> целиком в синхронности» (Бурдье 2001: 68). Очищенная от изысканного узора и орнамента родословной, она обладает стерильной строгостью электронной печатной платы. Действительно, многие схемы демонстрируют не просто мимолетное сходство с электрическими (см. рис. 4.3). То, что линии на схеме являются призраками нитей, а не следов, очевидно из рекомендации Барнса (1967: 122) нарисовать там, где несоединенные линии должны пересекаться (как то часто бывает), небольшой бугорок, как делают инженеры-электрики при обозначении своих цепей. Хотя принято располагать людей последующих поколений по вертикальной оси, а одного и того же поколения – по горизонтальной, Барнс также рекомендует, в целях ясности (ibid.: 114), располагать межпоколенческую ось горизонтально. Поскольку сама схема построена как сборка соединительных линий, ее фактическая ориентация к делу не относится. Обе рекомендации получили широкое признание.
Линии генеалогической схемы, в отличие от линий традиционной родословной, не выходят на прогулку. Читая родословную, мы, скорее, следуем по ее тропам, как по линиям карты-схемы или итинерария, – либо «вниз по течению» к потомкам, либо «вверх по течению» к предкам. Персонажи, с которыми мы встречаемся по пути, подобны местам вдоль реки. Точно так же, как последовательно перечисленные названия мест рассказывают о путешествии по пути, на котором они располагаются, имена людей, так же произнесенные по порядку, рассказывают историю линии. Каждый человек, в свою очередь, – это тема рассказа. Линии генеалогической схемы, напротив, читаются не вдоль, а вверх и поперек. Чтение схемы – это вопрос не следования линии рассказа, а реконструкции сюжета. Когнитивная задача читателя, как мы уже видели в случае с печатным текстом, состоит не в том, чтобы найти путь сквозь ландшафт памяти, а в том, чтобы собрать в когерентную структуру фрагменты, распределенные по поверхности чистой страницы. Эти фрагменты условно обозначены маленькими треугольниками и кругами, символизирующими мужчин и женщин соответственно. Но вместо того чтобы перенять историю у предков и передать ее потомкам, каждый человек, обозначенный этими метками, прикован к одному месту, а вся его жизнь сжата в единую позицию внутри генеалогической сетки, откуда нет выхода.