Прежде всего я провел бы различие между двумя основными классами линий, которые я буду называть нитями и следами. Разумеется, не все линии охватываются этими двумя категориями, но, возможно, большинство попадает в одну из них, и они будут иметь решающее значение для моей аргументации. Нить – это волокно, которое может быть переплетено с другими нитями или подвешено между точками в трехмерном пространстве. На более или менее микроскопическом уровне нити – это поверхности; однако нити не нарисованы на поверхностях. Вот некоторые общеизвестные примеры: клубок шерсти, моток пряжи, ожерелье, колыбель для кошки[6], гамак, рыболовная сеть, корабельный такелаж, бельевая веревка, отвес, электрическая цепь, телефонные линии, скрипичные струны, ограда из колючей проволоки, канат, подвесной мост. Все они так или иначе созданы человеческими руками. Однако не все нити искусственны. Внимательная прогулка по сельской местности выявит то или иное число нитевидных линий, хотя бóльшая часть линейного порядка природы скрыта под землей в виде корней, ризом и мицелия (рис. 2.1). Надземные растения прорастают стеблями и побегами. У всякого листа дерева своя линейная сеть прожилок, а каждая хвойная иголка сама является нитью-линией (Кандинский 2005: 161–164).
Рис. 2.1 Мицелий, нарисованный отцом автора, микологом С. Т. Ингольдом.
Кроме того, тела животных с их шерстью и перьями, щупальцами и усами снаружи, а также сосудами и нервной системой внутри можно рассматривать как сложно связанные пучки нитей. В своей книге «Материя и память», датируемой 1896 годом, философ Анри Бергсон описывал нервную систему как «проводник из огромного множества нитей, натянутых от периферии к центру и от центра к периферии» (Бергсон 1999: 445). Все животные сплетены из нитей, но некоторые сами их плетут: прежде всего паук, но также шелкопряд. Однако материал для этих нитей выделяется из тела. Изготовление нитей – по большей части человеческое занятие, которое зависит от ловких движений рук, порой работающих в сочетании с зубами – как при подготовке сухожилий для шитья. Как правило, в работе с нитью также важна характерная для человеческой руки точность захвата, которая позволяет удерживать нить между большим и указательным пальцами и манипулировать ею[7].
В эссе, опубликованном в 1860 году, великий историк искусства и архитектуры Готфрид Земпер утверждал, что продевание нитей, сучение и завязывание узлов входят в число древнейших человеческих искусств, от которых произошли все остальные, включая строительство и текстиль (Semper 1989: 254). Земпер писал, что еще до того, как люди начали строить жилища со стенами, они плели ограждения – заборы и загоны – из палок и веток; и еще до того, как они начали изготавливать ткань, они создавали сети и корсеты (ibid.: 218–219, 231). Несмотря на то, что аргументы Земпера позднее были раскритикованы искусствоведческим истеблишментом, надо воздать им должное. В самом деле, я склонен согласиться с тем, что изготовление и использование нитей может указывать на появление собственно человеческих форм жизни, которые принесут с собой такие важные инновации, как одежда, сеть и палатка. Элизабет Барбер (1994: 45) даже называет это «Ниточной революцией». Если историки и археологи не уделили нитям должного внимания, то это, несомненно, отчасти обусловлено тем, что обычно нити изготавливаются из органических материалов, которые плохо сохраняются. Но, как предполагает Барбер, это также может быть продиктовано тем, что работа с нитями – по крайней мере, в сознании многих доисторических мужчин – ассоциируется с женским трудом.
Самым ярым противником Земпера был австрийский искусствовед Алоиз Ригль. В «Проблемах стиля» (1893) Ригль категорически отверг идею о том, что линия искусства восходит к нити. Он утверждал, что доисторические люди рисовали линии задолго до того, как познакомились с ткачеством и текстилем (Riegl 1992: 32, fn. 9). Ригль настаивал, что линия была изобретена не на основе материалов и техники, а в «естественном течении по сути своей художественного процесса». В свете наших целей этот спор интересен не тем, какая из сторон одержала в нем победу, а тем, что они исходили из взаимоисключающих представлений о линии. Для Земпера прототипичной линией была нить; для Ригля – след, «базовый компонент всего двумерного рисунка и оформления поверхности» (1992: 32). И это подводит нас ко второму основному классу в нашей таксономии.
В нашем понимании след – это любая устойчивая отметина, в твердой поверхности или на ней, оставленная в результате непрерывного движения. Большинство следов относятся к одному из двух видов: аддитивным и редуктивным. Линия, проведенная углем на бумаге или мелом на доске, аддитивна, поскольку материал угля или мела образует дополнительный слой, который накладывается на поверхность. Нацарапанные, вырезанные или вытравленные на поверхности линии редуктивны, поскольку в этом случае они образуются путем удаления материала из самой поверхности. Как и нити, следы изобилуют в нечеловеческом мире. Чаще всего они возникают в результате передвижения животных и проявляются в виде тропинок или отпечатков. Улитка оставляет аддитивный след слизи, но следы животных обычно редуктивны, высверлены в древесине или коре, оставлены на мягкой поверхности грязи, песка или снега, а если поверхность более твердая – вытоптаны множеством ног. Иногда эти следы окаменевают в скальных породах, позволяя геологам реконструировать движения давно вымерших существ. Люди также оставляют редуктивные следы в ландшафте, часто передвигаясь по одному и тому же маршруту пешком или верхом, а с недавнего времени и на колесных транспортных средствах. Однако некоторые следы не предполагают ни добавления, ни удаления материала. Художник Ричард Лонг создал свою знаменитую работу «Протоптанная линия» (1967), расхаживая взад и вперед по полю, пока в траве не возникла линия (рис. 2.2). Хотя в результате этой деятельности едва ли был удален или добавлен какой-либо материал, линия проявляется в узоре света, отраженного от бесчисленных стеблей травы, согнувшихся под ногами (Fuchs 1986: 43–47).
Рис. 2.2 «Протоптанная линия», Англия, 1967 год, Ричард Лонг. Воспроизведено с разрешения Ричарда Лонга.
Но точно так же, как люди – изготовители и пользователи нитей par excellence, они создают своими руками и следы. Показательно, что мы используем один и тот же глагол «to draw»[8] для обозначения активности руки как при манипулировании нитями, так и при нанесении следов. Как будет видно, эти два значения связаны теснее, чем мы могли предположить. Без помощи какого-либо орудия или материала люди способны оставлять редуктивные следы – например, на песке – пальцами. При помощи инструмента для нанесения надписей, такого как штихель или резец, они могут оставлять следы в гораздо более твердых материалах, таких как дерево, кость или камень. Слово «письмо (writing)» первоначально отсылало к такого рода нанесению следов острым предметом. В древнеанглийском языке термин writan имел конкретное значение «вырезать рунические буквы на камне» (Howe 1992: 61). Таким образом, можно написать линию, прорисовав ее острием по поверхности: здесь отношение между рисованием и письмом – это отношение между жестом (протягивание или перемещение инструмента) и оставленной им линией, а не между принципиально разными по смыслу и значению линиями, как это обычно понимают сегодня (см. главу 5). Аддитивные следы могут быть нанесены с помощью различных ручных орудий, включая ручки и кисти, которые доставляют красящее вещество на поверхность. В случае песочной живописи орудие не требуется, так как материал пропускается между пальцами. Но в упомянутых выше примерах мела и угля, а также в случае с грифелем карандаша и мелками само орудие служит источником пигмента. Материал следа и орудие, с помощью которого он наносится, совпадают.
Ниже я сосредоточусь на нитях и следах, а также на отношениях между ними. Однако существует третий основной класс линий, создаваемых не путем добавления материала к поверхностям или его соскабливания, а разрывами в самих поверхностях. Это разрезы, трещины и складки. В эссе 1926 года «Точка и линия на плоскости» Василий Кандинский отметил, что «особенное свойство линии [есть] ее способность к созиданию плоскости» (Кандинский 2005: 113, курсив мой. – Т. И.). В главе 6 мы вернемся к способности прямой линии создавать ровную двумерную плоскость путем бокового смещения. Кандинский приводит в пример движущуюся лопасть, разрезающую острым краем поверхность почвы, как в археологическом срезе, создавая при этом новую вертикальную поверхность. Таким образом, конечно, получаются и борозды фермерского поля, прорезанные в земле лемехом, который не только создает новую плоскость, но и поворачивает ее лицом вверх. Если разрезать не почву, а лист материала, это не создаст поверхность, а разделит материал: так, портниха вырезает линии в материале ножницами, а изготовитель пазлов – лобзиком. Вид разреза, знакомый мне по моей собственной полевой работе в Лапландии, делается ножом на ушах северного оленя, так создается узор из меток различной формы, которые служат для идентификации владельца каждого животного. Саамы традиционно описывают каждый узор как слово, а вырезание метки – как письмо (рис. 2.3).
Рис. 2.3 Страница из книги с метками на ушах оленей, полученная автором в ходе полевых исследований в финской Лапландии в 1971–1972 годах. Паттерн, который нужно вырезать на левом и правом ушах, нарисован в книге на стандартном обоюдоостром шаблоне; рядом с каждым из паттернов записано имя владельца.
В то время как разрезы могут быть случайными, как в очевидном случае с пораненным пальцем, трещины таковы по обыкновению. Они возникают в результате раскола хрупких поверхностей вследствие напряжения, соударения или износа. Поскольку силы, создающие трещины, как правило, нерегулярны и проходят поперек линий разлома, а не вдоль них, эти линии обычно зигзагообразные, а не округлые (Кандинский 2005: 133). Трещины часто можно наблюдать в природе – при ломке льда, в высохшей на солнце грязи, при сжатии пород, в сухостое и коре древних деревьев (рис. 2.4). Но, разумеется, они встречаются и в артефактах, будь то из глины, дерева, стекла или бетона. Если следы, которые могут быть нанесены на ту или иную поверхность, в конце концов не стираются царапинами, то их не щадят трещины. При этом трещины, скорее, прерывают следы, подобно тому как в ландшафте тропа путешествия может прерваться крутым ущельем на ровном плато. Чтобы перебраться на другую сторону, надо построить мост, и так след станет нитью. Самым крайним случаем здесь будет хождение по канату.
Рис. 2.4 Кора спелого сладкого каштана с характерными диагональными извилистыми трещинами. Ганнерсбери-парк, Лондон. Фотография: Иэн Александер. Воспроизведено с разрешения автора.
Если поверхность податлива, ее можно сгибать, не ломая, и так возникают не трещины, а складки. Линии на письме, которое было развернуто после извлечения из конверта, – это складки, так же как линии плиссированной ткани на занавесках, на обивке мебели или на одежде. То же относится и к морщинам на лице и руках, то есть к складкам кожи. Линии складок на ладонях традиционно считывались ясновидящими при интерпретации и предсказании жизненных историй (рис. 2.5). Для хироманта, как объясняет Элизабет Халлам, «рука несет на себе наглядную карту жизни, где время представлено в виде ряда взаимосвязанных путей, маршрутов и путешествий» (Hallam 2002: 181). Этот пример нам особенно интересен по двум причинам. Первая заключается в наблюдении, что смысл, в котором ясновидящий «читает» линии, совершенно точно соответствует рассмотренной в предыдущей главе средневековой концепции, согласно которой читать – значит прежде всего высказываться, напутствовать и освещать вопросы, которые в противном случае остались бы непроясненными. Вторая причина кроется в тесной связи между паттерном линий-складок и привычными жестами руки. Это еще одно средство (помимо письма или рисования), с помощью которого жесты оставляют свой след, вкладывая в руку те самые жизненные пути, которые она выявляет или выражает в передвижении человека по миру.
До сих пор мы говорили о линиях, которые присутствуют как реальные феномены в среде или в телах организмов, что ее населяют, включая нас самих – людей. Люди-то нас главным образом и интересуют. Однако линию можно помыслить и в более визионерском или метафизическом ключе. Так, линия евклидовой геометрии, по словам Жана-Франсуа Биллетера, «не имеет ни тела, ни цвета, ни текстуры, ни какого-либо другого ощутимого качества: ее природа абстрактна, концептуальна, рациональна» (Billeter 1990: 47). Бесконечно тонкая, проведенная на плоскости, которая одновременно прозрачна и невещественна, эта линия, как выразился Джеймс Гибсон в своем исследовании экологии визуального восприятия, является своего рода «призраком»[9] таких линий, как щели, палки и волокна (в классификации Гибсона), которые мы на самом деле воспринимаем в мире, где обитаем (Гибсон 1988: 68–69).
Рис. 2.5 «Общая карта руки». Воспроизведено по книге Луизы Коттон «Хиромантия и ее практическое применение» (1896). С разрешения Отдела исторических коллекций Королевского колледжа Абердинского университета.
Глядя в ночное небо, мы воображаем, будто невидимые призрачные линии соединяют звезды в созвездия (рис. 2.6). Только так мы можем рассказывать о них истории (Berger 1982: 284). Визирные линии, вроде тех, что соединяют точки триангуляции, имеют столь же призрачную природу, как и геодезические линии, такие как сетка широты и долготы, а также линии экватора, тропиков и полярных кругов. Как если бы мы натянули нить между точками или прочертили дугу по суше между ними, как то в действительности и делалось при первых попытках измерить землю. Линии такого рода, конечно, могут появляться на картах и схемах в виде следов, нарисованных пером и чернилами с помощью линейки и циркуля. Но у них нет физического аналога в мире, который представлен на этих картах. Однако некоторые виды призрачных линий могут оказывать вполне реальное воздействие на передвижения людей. Я наткнулся на одну такую линию, когда пас оленей у границы между Финляндией и Россией около двадцати пяти лет назад. Граница была отмечена четко вырубленной полосой леса, по средней линии которой проходил фактический рубеж. Он был отмечен разве что редкими пограничными столбами. Но если бы я попытался его пересечь, в меня бы стреляли с одной из многочисленных наблюдательных вышек на советской стороне. Столь же воображаемые, но действенные линии разделяют воздушное пространство и рыболовные угодья, а также разграничивают часовые пояса.
Рис. 2.6 Созвездия северного небесного полушария.
Однако реальна линия или призрачна – другими словами, является она феноменом опыта или привидением, – не всегда можно однозначно определить, и я должен признать, что это различие, несомненно, является проблематичным. Например, для австралийских аборигенов так называемые тропы песен (Чатвин 2006), которые, согласно их космологии, пересекают весь континент, были проложены предками-создателями, когда те бродили по земле в эпоху становления, известную как Время Сновидений, оставляя свои следы в таких чертах ландшафта, как холмы, скальные выходы, водоемы и овраги. Но эти следы, которые для аборигенов неотделимы от устройства самого ландшафта, для западных наблюдателей являются лишь частью воображаемой конструкции, которая «прикреплена» к нему (Wilson 1988: 50). Точно так же, с точки зрения западного врача, линии меридианов, которые, согласно принципам акупунктуры, проходят подобно венам через тело, проводя его жизненные силы и выходя на его поверхности, полностью фиктивны. Но для того, кто практикует традиционную китайскую медицину, эти нити реальны. В руке каллиграфа, по словам практикующих, энергия, проводимая по этим нитям, переносится через танец кисти на впитывающую бумагу, где проявляется в столь же энергичных следах росчерка (Yen 2005: 78).
Я признаю, что эта таксономия линий далеко не удовлетворительна. Мир, в котором мы обитаем, столь богат линиями, что практически невозможно вместить их в какую-то четко упорядоченную систему. Действительно, кажется, что в самой природе линий заложено то, что они так или иначе ускользают от любой классификации, которую им пытаются навязать, – линии повсюду оставляют свободные концы. Нетрудно придумать примеры, которые не подпадают под предложенные мной категории. Куда мы поместим след, оставленный летящим самолетом, или след субатомной частицы в экспериментальной диффузионной камере? Или вспышку молнии? Или запаховый след? Разумеется, это нечто вроде следов, но поскольку они не нанесены на твердые поверхности, они выглядят как нити. По словам этнографа Деборы Бёрд Роуз, аборигены ярралин, живущие на Северной территории Австралии, описывают и молнии, и длинные полосы, иногда появляющиеся на закатном небе, как «нити», по которым грозные существа кайя, посредники между землей и небом и между жизнью и смертью, спускаются на землю или утаскивают людей наверх. Однако нити аборигенного космоса также включают в себя тропы предков, проложенные на поверхности земли во Время Сновидений (Rose 2000: 52–56, 92–95). Таким образом, нить для народа ярралин – одновременно и нить, и след, либо ни то, ни другое. По словам антрополога Криса Лоу, так же обстоит дело и с охотниками-койсанами из Калахари. Чтобы выследить животное, они идут не только по его следам на земле, но и по нити его запаха, переносимого ветром. Охотник и добыча как бы связаны веревкой, которая тянется сразу по земле и по воздуху (Low 2007). Том Браун, американский охотник, наученный старым разведчиком-апачем, вторит койсанским представлениям. «Первый след, – пишет он, – это конец нити» (Brown 1978: 1).
Схожим образом, как мы увидели, энергетические линии в традиционной китайской медицине могут быть одновременно и веноподобными нитями, проходящими через тело, и чернильными следами на поверхности страницы. Могут ли линии, подобно венам, быть трубками, по которым течет материал, как в случае трубопроводов для нефти, газа и воды, или хоботов насекомых и слонов? Не нужна ли нам отдельная категория стержней для обозначения линий в трехмерном пространстве, жесткость которых позволяет создавать устойчивые структуры? Помимо очевидного случая ловли рыбы, комбинация стержня и линии лежит в основе конструкции палатки. Кандинский называет Эйфелеву башню «первым значительным примером возведения особенно высокой постройки из линий – линия вытеснила плоскость» (2005: 158). Геодезический купол Бакминстера Фуллера представляет собой более поздний пример применения того же архитектурного принципа, известного как тенсегрити, исходя из которого устойчивость конструкции обеспечивается путем балансировки противодействующих сил сжатия и растяжения, а также распределения этих сил вдоль составных линий. Тенсегрити характерен как для артефактов, так и для живых организмов, и встречается у последних на всех уровнях – от архитектуры цитоскелета клетки до костей, мышц, сухожилий и связок всего тела (Ingber 1998). Действительно, линии – повсюду, и порождаемых ими вопросов больше, чем ответов, которые я мог бы здесь предложить.