В поисках ответа мы должны вернуться к введенному выше различию между странствием и навигацией. Вспомним, что для средневековых читателей текст был подобен обитаемому миру, а поверхность страницы – стране, в которой ориентируются по буквам и словам, как путешественник – по следам или путевым указателям на местности. Перед модерным читателем, напротив, текст предстает отпечатанным на чистой странице почти так же, как мир видится отпечатанным на бумажной поверхности карты, заготовленной и завершенной. Следить за сюжетом – всё равно что ориентироваться по карте. Однако карта стирает память. Без блужданий путешественников и знаний, которые они с собой приносили, карта не была бы создана. Но на ней самой нет никаких свидетельств об этих путешествиях. Они были вычеркнуты или оставлены в прошлом, ныне вытесненном. Как показал де Серто, карта стирает все следы практик, которые ее произвели, создавая впечатление, что структура карты напрямую вытекает из структуры мира (Серто 2013: 222–224; Ingold 2000: 234). Но мир, представленный на карте, – необитаем: там никого нет; ничто не движется и не издает звуков. Нельзя не заметить, что голоса прошлого исчезают из печатного текста точно так же, как путешествия обитателей исчезают с карты. Текст ничего не говорит о деятельности тех, чьими трудами создавался, и предстает, скорее, как готовый артефакт, произведение. Язык умолкает.

Здесь стоит вернуться к представленному выше тезису о том, что затихание языка и, как следствие, его отделение от музыки произошло не в силу рождения письма, а из-за его кончины. Я считаю, что конец письма был ознаменован радикальным сдвигом в восприятии поверхности: от чего-то вроде ландшафта, через который движется человек, к чему-то больше похожему на экран, на который он смотрит и на который проецируются изображения из другого мира. Письмо – по крайней мере, в том смысле, в котором о нем здесь говорилось, – это ремесло, искусство писцов. Линии, начертанные на странице в виде букв, невм, знаков препинания или цифр, представляли собой зримые следы ловких движений руки. И взгляд читателя, бредущий по странице, как охотник по тропе, будет идти по этим следам так, будто следует траектории руки, которая их оставила. Например, хирономические невмы, обнаруженные во многих старейших рукописях, были названы так потому, что соответствовали жестам руководителя хора (Parrish 1957: 8). Как и в хоровом пении, слежение глазами и следование голосом были неотъемлемыми частями одного и того же процесса – активного и внимательного прокладывания пути через текст. Смотрение и слушание тогда не противопоставлялись, как в эпоху модерна, по оси разделения между визуальным и слуховым, умозрением и участием.

Именно технология печати разорвала эту тесную связь между мануальным жестом и графической надписью. Я бы не решился утверждать, что печать послужила причиной описанных мной изменений в восприятии, поскольку аналогичные процессы происходили во многих других областях – например, в инженерном деле и архитектуре. Но результат повсюду был один и тот же: расщепление искусного ремесла на отдельные компоненты – «творческий» дизайн или сочинение и «просто» техническое исполнение, с последующим сведением ручного труда – печатника, строителя или механика – к выполнению заранее определенных последовательностей операций, которые с таким же успехом могли быть выполнены машиной (Ingold 2000: 349–350). Я вернусь к этой теме в главе 5. Здесь же достаточно заметить, что в сфере литературы сочинение приписывается автору. Хотя мы говорим об авторе, что он пишет, и по старинке называем результат его труда рукописью, очевидно, что письмо – как раз то, чего он не делает. Конечно, он может использовать ручку и бумагу, чтобы помочь себе в размышлениях. Но эти заметки – лишь один из множества видов деятельности, связанных с сочинительством, от разговора с самим собой до расхаживания по кабинету, и все они предшествуют переносу законченного произведения на печатную страницу. Если не пишет автор, то не делает этого и печатник, ведь если письмо производит надпись, то печать – оттиск готового текста на пустой поверхности, подготовленной для его приема. Какие бы жесты ни были задействованы в этом процессе – мануальные или механические, – они не имеют абсолютно никакого отношения к формам графических знаков, для передачи которых служат.