Отто двинулся в сторону замка. Он медленно пересек площадь, всю усыпанную крестьянками, любующимися парадом-алле. Директор цирка пока бесплатно услаждал сердца тех, чье воображение хотел поразить, чтобы они несли ему свои флорины и покупали билеты на вечернее представление. О, это сущая безделица, просто маленькое чудо, по сравнению с тем, что скрыто в его шатре, но такие безделицы приводят наивную толпу в восторг. Из одного из окон замка к фронтону дома, стоявшего напротив, была натянула веревка, по которой в благоговейной тишине один человек катил другого в тачке. В окне Отто заметил брата, жадно следящего за выступлением артистов и улыбавшегося крестьянкам. Отто спешился и вошел в большую гостиную. Стоявший в углу маленький столик был накрыт.

– Смотрите-ка, он кого-то ждет.

– Нет, – ответила Доротея. – Это для него.

– Но здесь же два стакана!

– Он часто просит меня составить ему компанию, я не осмеливаюсь отказаться.

– Понятно.

Отто сделал несколько шагов вперед, и тут его брат инстинктивно обернулся:

– Каин, – воскликнул Франц, – от тебя не скрыться.

И он бросился вон из комнаты.

Отто пошел было за ним, но Франц, несмотря на свою слабость, убегал очень быстро, и Отто передумал.

– Ба! Оставим его в покое.

Раздосадованный, он меланхолично прошел через сад, ломая мелкие ветки кустов, пришел на псарню и отвязал английского бульдога Фреда, после чего в одиночестве предался своему любимому развлечению: стал натравливать Фреда на кошек, и тот их душил. Отто чрезвычайно забавляли победы не помнящего себя от радости Фреда. Он не замечал, что из окна за ним с нескрываемым ужасом наблюдает брат. Наконец Франц оторвался от достаточно продолжительного созерцания этой сцены и вернулся к столу; глаза его были закрыты. Сколько времени он спал – долго или лишь секунду? Проснувшись, он этого не знал. С минуту он смотрел на позолоченные солнцем окна, потом его губы дрогнули. Ох, если бы только моей душе не было так холодно, если бы в ней горел огонек жизни… Ладно, надо это преодолеть. И он направился к своему заветному шкафу, вынул оттуда графин, стакан, налил себе и в задумчивости сел. Лорелея! Лорелея! Солнечная, полная жизни, душистая Лорелея… за твое отсутствие… Он взял стакан… и тут на его плечо легла чья-то рука. Он вздрогнул, как испуганный олененок, стакан упал и вдребезги разбился. Перед ним была Лорелея; она отвела в сторону его руки, готовые заключить ее в нежные объятия, раздвинула алый полог кровати и сказала со значением:

– Не так… а вот так…

И упала на кровать.

О, могущественная колдунья, тебе ариэли, словно пчелы, приносят нектары всех нежных полевых трав, и терпкий вкус старых вин, и душистую сладость очарованных островов, и соль из глубоких шахт Венусберга, и дрожь морской глади, и вкус вольного горного воздуха, и горячий запах конницы валькирий; о, волшебница, ты колдуешь над эликсиром, а создав его, невидимая, приходишь к любовникам и даешь им вдохнуть его; пары эликсира пьянят их и возбуждают желания; о, добрая фея, в неге пряных ароматов перца и крови звучит собранный тобой в уголке за балкой нежный оркестр, в звуках которого сливается легкий шелест листьев, жужжание золотистых насекомых, голоса юных ангелов, спящие арфы святой Цецилии, хоры, перекликающиеся в сумерках Авалона, медные звуки голосов сирен, шелест тонкого кружева малышки феи, играющей в березовой роще, – по твоему приказу, полному жара и волнения, они звучат в унисон среди колонн храмов и соборов! О, искусная фея, с шумом шлюза на горной реке ты смешиваешь рев морских бухт и треск ломаемого дерева, в бурном потоке ты вылавливаешь блестящие серебром жемчужины и рубины, подсвечиваешь их лучами восходящего солнца и разрываешь мехи с лавой, с золотом, с кровью и пеплом, потом протягиваешь радужную перевязь над счастливыми слезами восторга; о, Лорелея, творение богов, бессмертная нимфа, живущая на речном утесе среди разноцветной бурлящей пены речных порогов! Волосы Лорелеи покрывают Франца, словно плащом…

– Я должна идти, Франц.

– О нет!

– Должна… ведь есть цирк!

– Так ли это важно?

– О, бесконечно важно.

– А как же я?

– А как же те, кто хочет меня увидеть?

– Лорелея, брось цирк, останься со мной.

– Во всяком случае, не нынче вечером; дай мне привести себя в порядок.

– О, Лорелея, расчеши свои длинные волосы! Вместо брызгов воды и крови, вместо балок и шкатулок ты видишь перед собой коленопреклоненного человека, вернувшегося из страны сирен и дворцов, юная королева которой подобна лилии среди роз, фиалок и мальвы.

– Лорелея больше не сидит на своей скале, она ездит по свету.

– Но, может быть, она захочет сделать остановку в сумрачном замке с запертыми дверями, сидя на кровати в сладостной тишине при тихих звуках невидимого оркестра?

– Нет, Лорелея должна ездить по свету.

– Но тот, кто влюблен в Лорелею, может следовать за ней повсюду.

– А если Лорелея будет мчаться во весь опор?

– Тогда влюбленный в нее снимет удила с ее лошади.

– А если Лорелея станет звездой?

– Тогда он станет лужей, в которой она сможет отражаться.

– Ах! Прекрасное средство! – Она рассмеялась, и ее пальцы, расчесывающие волосы, задвигались быстрее; она застегнула серый плащ. – У меня была шляпа… а, вот она, передайте мне ее, господин граф.

– Господин граф!

– Конечно: «Здравствуйте, Франц», но: «До свидания, господин граф».

– А завтра?

– А завтра цирк уедет, и будут новые Францы, новые графы.

– Я умру от этого.

– У возлюбленных Лорелеи жизнь коротка… ах, конечно же, в легенде.

– Но я живу в легенде.

– Именно поэтому я должна исчезнуть.

– О, сжальтесь надо мной!

И Франц бросился к ее ногам, его лицо было так бледно, а глаза так молили о помощи, что она сказала:

– Вы увидите меня в цирке.

– А потом?

– Вы будете видеть меня гораздо чаще, чем все прочие, кто стремится к прекрасной Лорелее. Назначаю вас моим пилигримом.

– Не говорите так, я боюсь, что умру от таких слов.

– Правда?

– Да.

– Ну ладно, я буду хорошей. Не приходите в цирк, не хочу вас там видеть. Вы можете влюбиться в кого-то из моих подруг, мне это будет неприятно, или я увижу, что вас смешит клоун, а это может разрушить поэтический образ, который у меня сложился о вас и который мне так нравится. Смех – не дело пилигримов. Подождите меня у Венцеля.

– Где именно?

– В моей комнате. А теперь до свидания, отпустите меня.

– А завтра ты останешься?

– Посмотрим, посмотрим… А завтра я уеду, – прошептала Лорелея, – посмеюсь над этим негодяем Отто, который решил сделать из меня сиделку при больном. Ну и фокусник он…

И она убежала, лишь на секунду остановившись, чтобы улыбнуться светящейся от радости Доротее.