Маленькие улочки города выглядели пустынными; в лавках, казалось, никаких покупателей не было.

Недалеко от реки на большой поляне начинали возводить цирк, похожий на огромный колокол, покрывали деревянный каркас просмоленным брезентом. Весь город собрался здесь: рабочие помогали цирковым служащим, на них смотрели почтенные буржуа, женщины, девочки, усыпавшие поляну, словно ярким цветочным ковром; диковатые экзотические костюмы, в которые еще были одеты некоторые из бродячих артистов, попоны их животных, огромные слоны – всё это напоминало стойбище кочевого племени. Вырастали конюшни, соединялись балки, все работали быстро, умело. Во всём этом действе было что-то волшебное, оно не походило на въезд бродячего цирка в город. Худые желтолицые японцы в клетчатых одеждах, светловолосые гиганты-атлеты, немного вульгарные и слегка поношенные городские платья, простые дорожные костюмы, каракулевые шапки, экзотические кафтаны, красные рубахи восточных славян – всё это придавало поляне вид ярмарочной площади в стране на границе миров, где Запад умирает в степях, где поднимается татарский исламский Восток.

Почти помолодевший граф Франц, слегка опирающийся на руку Доротеи, но держащийся прямо, сначала прошел мимо чванливой группы буржуа, предававшихся воспоминаниям, казавшихся немного скованными среди подвижной толпы акробатов и простонародья. Юрист посмотрел на графа Франца с подозрением и беспокойством; врач отделился от группы городских дам, перед которыми он распускал хвост, словно павлин, и поприветствовал графа, настаивая на том, что прийти сюда – большая неосторожность, и… Но Франц ответил лишь «Я излечился» таким не терпящим возражений тоном, что врач, не осмеливавшийся перечить столь высокородной персоне, отступил, сбивчиво рекомендуя вернуться домой, снова подошел к дамам и продолжил рассказ о своем волшебном фонаре.

Лавочники кланялись и cнимали шапки, и этот малозаметный жест вдруг распространился на всех. В один миг цирк с его уродцами, смешными клоунами и красотками был забыт: после стольких лет люди видели замкового затворника; граф ожил; значит, разговоры о том, что он якобы сошел с ума, не были правдой. Это он отдавал распоряжения всеми любимой Доротее, у которой были целительные и щедрые руки, и любой сорванец заранее знал как все ее ворчливые слова, так и то, что ее карманы полны леденцов и монеток. Вокруг Франца поднялся шумок – как он понял, полный нежности; все эти люди, стоявшие вокруг, любили его; он поприветствовал присутствующих, ему ответили радостными возгласами, а девчушки, собравшись в кружок, стали шептаться, с интересом поглядывая на него, и вдруг все нагнулись, как будто ища что-то, и засеменили. Розовые и зеленые корсажи склонились в приветствии, появились улыбки, одна за другой, девушки начали беспокойно и нервно смеяться, и вот уже самая смелая из них, нерешительно распрямившись, сжав кулачки и губы, оказалась в нескольких шагах от Франца и Доротеи; вокруг раздавались возгласы ее хорошеньких подружек и девушек постарше, взволнованных и немного сконфуженных: «Ну давай же, иди, давай!»; и тут высокий, худой, чуть сгорбленный мужчина, мявший шапку в руке, подошел к Доротее и заговорил:

– Простите, госпожа, тысяча извинений, ваше сиятельство. Эти дети так счастливы видеть господина графа на прогулке, так рады узнать, что он снова здоров! Им самим, уверяю вас, им самим пришла в голову мысль преподнести ему скромный букет. Ну давай же, давай, подойди. Его сиятельство не рассердится.

Взволнованный Франц взял букет, в замешательстве стал его вертеть, и Доротея забрала цветы из его рук, а он мог сказать лишь: «Спасибо, спасибо, детки, я всех вас очень люблю, очень».

Радость наполнила всё его существо и распрямила ему спину. От отпустил руку Доротеи и пошел сам, опираясь на трость. Он говорил себе:

– Отто одинок в своих суждениях. Я не сумасшедший, люди знают, что я не злой и что я обладаю душой бедного студента и вскоре, возможно, буду обладать состоянием, но я откажусь.

Однако на лице его появились признаки усталости; человек, который говорил с ним, снова подошел:

– Ваше сиятельство, я Венцель, я обязан вам всем; могу ли я обратиться к вам с нижайшей просьбой? Согласно старинному обычаю, сеньор, который дает лицензию, хотя бы раз заходит к человеку, которому он оказал такую услугу; это совсем рядом.

– Весьма охотно, – ответил граф Франц.

Исполненная гордости Доротея повела его. Они пересекли низкий зал отеля, где вел свою торговлю старик Венцель: на дубовых столах подавали гуляш, венгерское вино, арак и сливовицу; граф сел на террасе, увитой чайными розами и дарящей приятную тень, откуда можно было видеть красивую разноцветную поляну, наполненную шумом, детской радостью и ожиданием чуда.

– Доротея, – заговорил Венцель, – что будет пить его сиятельство?

– Вино, – ответил Франц.

Венцель ушел и вернулся с пыльной бутылкой и розовыми бокалами на зеленой ножке. Он стал с благоговением наполнять их, как вдруг от толпы детей и женщин отделилась и подошла к беседке Солнечная Принцесса – красавица-блондинка, сопровождаемая невысоким человечком, которого Франц сначала даже не заметил. Человечек заговорил:

– Ваше сиятельство, я Крамер, директор цирка. Позвольте вам представить нашу звезду, мадемуазель Лорелею.

Глаза Франца округлились, словно от испуга: серый плащ мадемуазель Лорелеи распахнулся и открыл взорам кроваво-красный корсаж, рубиновую змейку, обвивающую ее грудь; огромный опал, висящий на ее шее, сверкал, будто отблески зари туманным утром над рекой, а в глубине камня, словно его душа, полыхал светлый огонек. Ее желтое платье, которое ласкали солнечные лучи, было расшито гирляндой из вьюнка. В руках у нее были цветы. О, как прекрасен этот лотос цвета ее солнечных глаз! Она заговорила; ее низкий голос шел как бы издалека, в нем звучали светлые нотки, словно жемчужные капли воды падали в серебряную чашу; она протянула ему букет из разных диких травок – казалось, будто духи полей раскрасили их во все цвета радуги. Она сказала:

– Ваше сиятельство, мы узнали от жителей деревни, что сегодня вы впервые появились здесь после долгого затворничества и что вы пробудились от дурного сна. Позволите ли вы странствующим актерам почтительно поздравить вас с этим, а также порадоваться тому, что их прибытие в этот город сопровождается столь добрым и почетным предзнаменованием? И разрешите ли вы возложить этот букет рядом с тем, что вам преподнесли дети? Таким образом у вас окажется подношение от ваших местных птиц и от птиц перелетных.

– О, спасибо, мадемуазель, я смущен, смущен. Я не ожидал, что сама красота будет присутствовать при моем выздоровлении. Я очень долго ждал вас, я знал, что увижу вас до наступления мрачной и долгой зимы. Сегодня вы фея, Солнечная Принцесса.

– Да, – воскликнул Крамер, – сегодня вечером мадемуазель исполнит роль дочери Солнца; надеюсь, что она заслужит вашу похвалу.

– Садитесь же с нами, мадемуазель.

– О, право, я не осмеливаюсь.

– Умоляю вас…

– Ну садитесь же, сударь, – заговорила Доротея, обращаясь к маленькому неприметному человечку. – Венцель, Венцель!

Тот, весело кивая головой, уже нес покрытую пылью бутылку и розовые бокалы на зеленой ножке; следом за ним размеренным шагом шел мальчик, одетый во всё белое, как полагается подмастерью пекаря, и нес поднос с чем-то вкусным и хорошо пахнущим.

– Вы долго здесь останетесь, мадемуазель? Ах я, дурак… Конечно нет… Я имею в виду, в наших местах.

– Полагаю, – сказала она, посмотрев на неприметного человечка, – что мы вскоре двинемся во Францию через Баварию и Швейцарию; мы бы хотели доехать до Прованса и весело пережить там зиму, давая представления и получая за это денежки. Правда, Крамер?

Граф Франц любовался лицом, словно из золотистого отполированного временем мрамора, и свежей яркостью глаз, и пурпуром губ, и крутыми локонами, мерцающими то матовым, то красным золотом. Ему нравилось, что Лорелея была с непокрытой головой и что весь этот блеск был на виду. Он не слушал того, что быстро заговорил господин Крамер:

– Да, мы собираемся слегка задержаться в Баварии, совсем недолго – в Швейцарии и сразу же двинуться в Прованс – в Марсель и Систерон; оставлю своих американских клоунов в Швейцарии, потому что на юге Франции они никого не заинтересуют, и найму людей, которые, знаете, забавляются с быками, не убивая их, буду показывать тамошнему народу прекрасные представления на берегу моря. Дочь Солнца покажет себя во всём блеске. Для выступлений там у меня заготовлена еще одна пантомима – «Рождение Венеры». Лорелея в этом качестве будет прекрасна. А после Прованса, Лангедока и всего юга Франции отправимся в По и Биарриц и пробудем там до следующего лета, после чего двинемся в обратный путь через Реймс, Брабант, завернем в Эльзас и Франкфурт и вернемся сюда.

– А мадемуазель Лорелея, – проговорил Франц, – прежде чем вернуться на свой утес на Рейне, нанесет визит сиренам в Антибе. Я бы хотел поехать с вами.

– Так давайте, – живо отозвался неприметный человечек.

– Возможно, наша программа быстро надоест вам, господин граф, – прошептала Лорелея.

– Ах, мадемуазель, прекрасная Лорелея уже тысячу лет завивает свои золотые волосы, и это еще никого не утомило и даже не сделало менее влюбленным…

Красавица нахмурилась. Видимо, такое уже бывало.

– Однако, – проговорил неприметный человечек, – однако… это идея, Лорелея! А что, если вам разыграть пантомиму про Лорелею? Я поставлю ее, когда мы будем в пути.

– Я сам с удовольствием этим займусь, – сказал граф Франц.

– Ваше сиятельство, это такая честь! – воскликнул неприметный человечек; красавица посерьезнела и внимательно смотрела на побледневшего от слабости и удовольствия графа, которому, казалось, хотелось спрятаться от исходящего от нее чересчур яркого сияния. Вдруг раздался звонкий возглас:

– Смотрите-ка, брат мой, вот вы где, в прекрасной компании и больше не болеете; мое почтение, мисс Лолли. Можно к вам присоединиться? Пожмем друг другу руки, Франц?

– Каин! – еле слышно произнес Франц.

– О, подлый Каин, – смеясь сказал Отто, – заставляющий страдать маленького братца Авеля. У тебя сейчас отнюдь не жалобный вид. Эй, Венцель! Шнапса! Ты на меня сердишься, но если бы ты знал, как хорошо я устроил твои дела и обеспечил тебе спокойную жизнь. Вернемся в замок вместе?

– Нет.

– Ладно. Увидимся в течение дня, или, если ты остаешься здесь, я зайду за тобой, потому что я собираюсь навестить ваших лошадей, Крамер, а также засвидетельствовать свое почтение вам, мисс Лолли. До свидания, Авель.

Он выпил залпом и сел на лошадь.

– Вы знакомы с моим братом, мадемуазель?

– Да, ваше сиятельство.

– Вы его знаете… близко?

– Нет, ваше сиятельство, он часто заходит к нам в конюшню, когда мы проезжаем в окрестностях его гарнизона, не более того.

– О, – воскликнул Крамер, – барон Отто разбирается в лошадях не хуже любого барышника или берейтора.

– И в людях тоже, – сказал себе граф. – Очень точное определение.

– Хозяин, – вдруг проговорила Доротея. – Не желаете ли вернуться?

– Но здесь так хорошо. Мне очень давно не было так спокойно и приятно.

– Но хозяин, пора возвращаться.

– Почему?

– Я очень боюсь оставлять Антуана с Отто наедине, – прошептала она.

– Ну ладно, ступай. Потом вернешься за мной.

– А вдруг вам захочется уйти раньше?

– Не захочется.

– А если вы устанете?

– Отдохну здесь. Иди, говорю тебе, потом сообщишь мне новости, если они будут.

– Венцель, позаботьтесь о нем. Я ухожу и скоро вернусь.

Чуть погодя откланялся и Крамер. Лорелея встала.

– Вы уже уходите, мадемуазель?

– Да, ваше сиятельство.

– Мне столько всего хотелось бы вам сказать…

– Скажете мне всё очень скоро. Я должна уйти ненадолго – неотложное письмо. Подождите меня. (И она ушла в отель. Она там жила.)

– Что это – любовь? – спросил себя Франц. – Приветствую тебя, могущество, сила, божество – что бы это ни было. Приветствую тебя, солнце! Я никогда не видел эту девушку, и вот уже мое сердце пленено ею, и я ничего о ней не знаю, кроме того, что она и есть бессмертная Лорелея. И именно из-за этого я ничего о ней не знаю, ничего не знаю об этом мраморе, отполированном столькими поцелуями. От нее исходит сила и сияние, и вот я пал к ее ногам, и пал с готовностью. Безусловно, мне судьбой предназначена богиня, иначе зачем бы я провел долгие месяцы и годы в глубинах темного замка? Разве я не впитал в себя всю силу вина и одиночества, чтобы однажды оказаться на балконе, выходящем на площадь, и увидеть ее во плоти, во всей ее силе и значительности? Цирк, цирк, всё цирк, всё имеет форму круга. Да, в микрокосме, который представляет собой цирк, всё взаимосвязано. Я мог бы продолжать спать в глубинах замка, и моя судьба прошла бы мимо. В таком случае это не была бы судьба. Надо поразмыслить… Я не мог не встретить этот цирк. Она из этой бродячей труппы, поэтому все могут встретить ее; так или иначе, в любом случае моя судьба определена. Но что и как сказать ей? Что я слабый старик, прислонившийся к залитой солнцем белой стене, по которой бегают ящерицы цвета надежды, что блеск ее очей для меня – это огонь, зажигающий мои усталые глаза; что в исходящем от нее неугасимом жаре, как в печи, согревается мое омытое болью тело; что мне хочется свернуться клубочком у нее на груди, как на весенней поляне, и провести так весь остаток моей телесной жизни? Выражаясь учтиво, я мог бы сказать, что она для меня – как вечно юная фея и что у нее в руках ключ от моего покоя и разума… Она знакома с Отто, это неприятно. Я тяну свои онемевшие пальцы к двери, которая может оказаться открытой, но боюсь, как бы они не дрожали слишком сильно, и надеюсь, что они справятся с замком. Хотелось бы мне знать: сможет ли седовласый страдалец войти в великолепную тесноту?… Сказать ей: вы спасительная тень на жаркой, залитой солнцем улице; вы мой недостижимый оазис в африканской пустыне!.. Ладно, посмотрим. Надо будет подыскать слова.

Он взял трость и зашагал через сад, подошел к дому и поднялся по лестнице. На невысоком втором этаже пряталась в листве крашеная деревянная галерея. Он медленно пошел по ней. Открылась дверь. На пороге стояла она. Она была одета как раньше, только теперь наряд дополняла белая фетровая шляпа с пером.

– Вы нетерпеливы, господин граф.

– То, что я должен вам сказать, не терпит отлагательств.

– О, в мире нет ничего не терпящего отлагательств, господин граф, за исключением, возможно, любовных предложений; они похожи на воздушных змеев: они летят на натянутых кордах, но быстро падают.

– Речь именно о таком предложении, мадемуазель, но мое предложение совершенно особенное, не похожее ни на какое другое.

– Ах, все так говорят. Это не значит, что ваше предложение имеет больший вес, чем все прочие, и что вы говорите на языке истины.

– Как раз нет, у меня другие мотивы, и я сейчас вам их изложу. Я бы хотел… я бы хотел всё время видеть, слышать и чувствовать вас рядом с собой. Я бы хотел, чтобы богиня Лорелея прекратила вести кочевую жизнь. Я ждал вас, вы меня искали – я стану скамеечкой у ваших ног, когда вы будете рядом со мной. Я люблю вас, как любят залитый солнцем сад. Оставайтесь со мной в старом замке.

– Конечно же нет.

– Мисс Лорелея, послушайте. За какую-то четверть часа смысл сказанного мною вам не уловить. Чтобы проникнуть в мою жизнь и понять то, что я говорю, потребуется время; возможно, останься вы со мной, вам понравится огонь тлеющего пепла, воспламененного колыханием вашего платья.

– Возможно, граф, вы собираетесь сказать то же, что говорят и другие, но в таком случае ваша вводная речь звучит довольно удивительно. Однако, если я правильно понимаю, ваше объяснение в любви будет долгим.

– Настолько долгим, насколько это возможно; если бы я мог растянуть последние фразы своей речи до самой смерти и если бы у вас достало терпения выслушать меня до конца, я поверил бы в существование счастья. Счастье, как я себе его представляю, это солнечные лучи, проходящие сквозь чистое облако. Счастье проявляет себя так неспешно, что мы едва ощущаем его; это еле заметный восторг.

– Я так не считаю, граф. Мне тоже есть что сказать вам. Вы добрый и умный, вы поймете. Лорелея не жестока, Лорелея любит любовь, ей часто начинали говорить о любви, и она часто прерывала эти излияния. Вы правда желаете познать меня? Я не говорю, что хочу этого или что я уступлю; но я не говорю и обратного. Я прихожу в ужас от чего-то долгосрочного. Ах, как же я должна любить, чтобы остаться хоть на неделю в каком-нибудь замке, хоть в замке спящей красавицы, которую я тут же разбудила бы, потому что любое промедление печалит и утомляет меня.

– А я именно и есть тот, кто пробуждается от сна, и моя грусть растает под лучами исходящего от вас солнечного света.

– Граф, этот феномен заслуживает размышлений, как бы мало я ни представляла себе его суть. Проводите меня в цирк. Я пойду через город, и, если вы хотите показать мне свой парк, я соглашусь.

– О нет, не давайте мне ответ сразу, пусть это и огорчит меня!

– Ответ будет отрицательным, а я не хочу, чтобы он таким был.

– Подумайте и возвращайтесь.

Старая Доротея с беспокойством ожидала возвращения своего хозяина. Граф не говорил ей, что собирается делать, но удалился он с явным сожалением. Отто был здесь, в долине, и служанка была в его власти. Не следовало ли ей оказать ему достойный прием?

Когда граф отошел на достаточное расстояние, Отто предстал перед Лорелеей, которая рассеянно слушала какие-то указания Крамера.

– Итак, мисс Лолли?

– Итак, капитан Отто?

– У вас состоялся довольно долгий разговор с моим братом.

– Ах, капитан Отто, продолжительность разговора зависела только от меня.

– Вы творите чудеса, мисс Лолли. Мой брат – женоненавистник.

– Как и я, капитан Отто.

– Мисс Лолли, вы играете на чувствах вашего преданного слуги.

– Вам кажется.

– Мой брат влюблен в вас?

– А если и так?

– Это было бы очень хорошо.

– Ах вот как.

– Без сомнения. Это его излечило бы.

– А что с ним?

– Он безумец.

– Спасибо за ваше мнение.

– О, он безумец размышляющий, безумец, боящийся своего безумия. Ах, Лолли, если бы вы согласились на несколько месяцев заменить им гусар и кирасиров…

– Вы меня преследуете! Вы злоумышляете против капли свободы, которую я имею и которая так мне дорога.

– Свобода на поводке.

– Не соглашусь ни ради вас, ни ради вашего брата, ни ради кого бы то ни было.

– Ни ради кого в цирке?

– Если вам угодно, я достойна гораздо большего, и мне это хорошо известно, чем хлыст или бич укротителя зверей, пусть даже в клетке с настоящими львами. Сами видите, я не провожу время с цирковыми.

– В таком случае зачем вам эта жизнь белки в колесе? Бедная моя Лолли, вы каждый день переезжаете из города в город, и ваша красота, упакованная в корзину, пропадает зря! Крамер открывает корзину, и в свете цирковых огней белка крутится или, если угодно, голубь летает! Вы бесконечно кочуете от Адриатики до Балтики, крутитесь как белка, но, как голубь, всё время возвращаетесь к голубятнику. Вам это кажется свободой?

– Мне этого достаточно, мне нравится показывать себя всем. Видеть, как свет электрических ламп ласкает мне руки, представлять себе, как в нем блестят волосы, – вот чего я желаю, вот что мне нравится.

– Ладно. Заберите его с собой.

– Кого забрать? Ах вот что! Послушайте, что за игру вы затеяли? Предупреждаю, если речь идет не о вас, я буду гораздо более человеколюбива.

– Глупышка Лолли, вы думаете, что я всё еще… я получил прививку.

– Не так давно; помнится, в Оломоуце я отвадила наглого ухажера, драгуна, очень похожего на вас.

– Ах, жестокая, почему вы так поступили?

– Из-за Дасберга, вашего однополчанина, который во всём превосходил вас.

– Ну и пусть, если эта неудача может пойти на пользу брату.

– Напрасно он называет вас Каином, мой капитан. Троил проявляет братскую любовь…

– Вам не удастся разгневать меня. Да, напрасно он называет меня Каином. Он безумен, что поделать.

– И вы из чувства мести хотите бросить меня в объятия опасного безумца, но знаете, я ведь укротительница – в цирке научилась.

– Поговорим откровенно!

– Ну хорошо, дайте только сигарету.

– Пожалуйста.

– Если они приготовлены для вашего брата, то не надо.

– Как смешно! Что же, вы его уже любите?

– Конечно нет. Будьте кратки.

– Итак, мисс Лолли, я знаю, что вы добрая и очаровательная; в то же время я уважаю ваш независимый характер, вашу верность своей свободе; именно это ваше стремление оставаться прекрасной Лолли убеждает меня в том, что вам можно доверить моего брата. Вы понимаете? Это было бы прекрасное лечение. Вы упоминали Дасберга. Дасберг немного поэт и при этом замечательный улан; я ценю его именно как улана, а мой брат – за особый интерес, который он проявляет к снегирям, к родникам, к русалкам и прочему такому. Однажды Дасберг сказал: «Твой брат не сумасшедший, он страдалец». А от чего он страдает? От тайн морали, от поклонения религиозным принципам, от ложно понимаемой добродетели. Это попало в его кровь от предков. У него характер какого-то пращура, который шел к мессе и дрожал, услышав раскат грома. Он жертва, он пассивен, он лихорадочно грезит. Следовало бы его разбудить. Разбудите его, Лолли, а когда он исцелится, отправьте его к своему верному слуге, барону Отто, который умеет быть благодарным.

– А если он не исцелится?

– Я сделаю всё возможное. Вы совершите богоугодное дело и не пожалеете, что проводите время с этим отшельником. Именно из такого дерева делают угли.

– Особенно когда бросают их в огонь. Какой же вы изощренный Каин!

– Ах, если бы я верил, что таким образом возможно осознать…

– Да, припасти для мешающего вам брата костер и таким образом освободиться от него – весьма практичная идея.

– По крайней мере, он умрет счастливым, он умрет от радости. Я хороший брат; не знай я вас, мне бы и в голову не пришел подобный метод излечения; я не стал бы рисковать, прибегая к помощи какой-нибудь дурочки, мечтающей выйти замуж, но я прошу вас – прекрасную, добрую и честную артистку… И это весьма заслуженно, потому что я, возможно, всё еще влюблен в вас.

– Это само собой разумеется. Оставьте меня, прошу вас.

– Вам смешны мои намерения?

– Ну, кое-что да, кое-что нет, скажем так. Я подумаю.

– Слушайте свое сердце, Лолли, добрый Франц был бы счастлив.