– Антуан сказал, что вы в парке, господин граф. Это прекрасно, гуляйте понемногу в это время – в одиннадцать часов, в полдень. Я больше не буду вам докучать; вам уже гораздо лучше; отдыхайте, ничего не читайте, поменьше разговаривайте, никого не слушайте. Посмотрите на эту статую: Гарпократ поднес палец к губам, как бы давая совет; в прежние времена это понимали как предупреждение вашим предкам о том, что им не следует распространяться о своих богатствах, но этот совет послужит вам позже, а пока относитесь к нему как к символу исцеляющего молчания. Ну что же, я откланяюсь; заверяю вас в глубочайшем уважении, господин граф. До свидания, госпожа Доротея.

И искусный врач элегантно удалился, песок поскрипывал под его большими ногами.

– Доротея, этот идиот точно ушел?

– Да, сударь.

– Ну так пройдемся немного, дай я возьму тебя под руку; ты очень стара и устала, но я изнурен куда сильнее, чем ты. Есть ли в твоем неистощимом запасе какая-нибудь легенда о том, как шестидесятилетняя старуха служит подпоркой тридцатилетнему старику?

– Ах, есть истории обо всех больных.

– А также о блудных сыновьях, да?

– Что вас беспокоит в связи с этим? Впрочем, это не легенда, священник называет ее притчей; она учит тому, что жестокие страдания могут привести к тихому счастью.

– А про птичку, которая поет в ветвях, есть легенда?

– О да, очень красивая легенда: о том, как соловей умирает, упав к ногам розы.

– А про пруд? Пойдем-ка к воде.

– Из прудов поднимаются зеленоглазые белые девы и забирают к себе маленьких детей, болтунов и весельчаков; ласкают, целуют их и незаметно опускаются с ними на дно озер, а потом носят их по ручейкам и рекам; они развлекают детей, показывают им танцующих рыбок и маленьких фей – совсем маленьких, не больше флакончика для духов, показывают раков, стремящихся поймать солнечные блики, угощают печеньем из льдинок, дарят им губки, душистые травы, кораллы и жемчужины, потерянные знатными дамами; если же они видят на берегу усталого спящего человека, они снимают с него обувь, что дает отдых ногам, купают его, что расслабляет всё тело; чтобы уберечь его от солнечных лучей, они кладут ему на лоб шляпу, сплетенную из дурманящих трав, из ивовой коры, из тростника и вьюнка, а потом удаляются, приложив палец к губам.

– И что же, Доротея, они никогда не показывают им красивых утопленников?

– В этих чистых водах нет утопленников.

– Ну тогда пойдем к другим водам, к тем, которые текут по зловонному, как человеческая душа, илу, туда, где ползают огромные жабы, похожие на моего брата, или где есть утопленники, раздутые и посиневшие, к водам, населенным тысячами живых клешней, тысячами жал. Вот, Доротея, настоящая легенда о воде.

– Она отливает белизной и синевой, по ней плавают и резвятся на солнце белые лебеди.

– Она серая, как свинец, Доротея, а лебеди – это знак того, что существует жадный владелец, который грабит своих братьев, но в то же время бросает животным хлебные крошки. Отведи меня к мраморной скамейке, Доротея. Ах, я хочу спать. Знаешь ли ты легенду о сне?

– Ох, есть очень красивые: например, о детях, которых счастливая судьба разбудила на краю колодца, или о душах, блуждающих повсюду, пока тела спят; они видят Бога и апостолов, слышат музыку; есть история о заколдованном шмеле – золотистом, мохнатом, толстеньком, похожем на круглую маленькую бутылочку, что, однако, не мешает ему быть проворным; при этом он не всемогущ, он не может разогнать все дурные сны; вот что он делает: летает вокруг спящих, и если, засыпая, они не грустили, его ж-ж-ж-ж-ж-ж и з-з-з-з-з-з кажутся им прекраснейшей мелодией, а души спящих летят на его крылышках туда, куда им больше всего хочется попасть; если же человек заснул, будучи в печали, если его гложет обида, тогда добрый шмель начинает жужжать громче и будит спящего, чтобы ему не снились еще более грустные сны, чем то, что он переживает наяву.

– Ну что же, твой шмель будит меня не слишком часто, и это с его стороны благое дело. Я хочу пить, Доротея. Нет ли у тебя сказок про вино?

– Ох, дорогой хозяин, эти сказки вы знаете лучше меня, и стаканчик, который я вам налью, когда мы вернемся, расскажет их вам лучше, чем старая Доротея.

– Хорошо, давай вернемся, пойдем в большой зал, окна которого выходят на площадь. Я хочу немного посмотреть, как живут люди.

– И это пойдет вам на пользу, добрый мой господин; идемте, я помогу вам подняться по лестнице. Смотрите, именно по этим ступеням ходили ваши предки в дни больших праздников, свадеб! Ах, если бы вы только захотели!..

– Ладно, ладно.

– В день свадьбы вашего отца – мы с Антуаном видели – эта лестница была вся в цветах, живых и вытканных на ковре; здесь царило счастье.

– Ладно, старушка Доротея, я счастлив по-своему.

Он медленно поднимался по каменным ступеням; Доротея опережала его на шаг. Она усадила страдальца в кресло около большого окна и поставила перед ним графинчик и бокал.

– Выпейте, сударь, это хорошее вино, лучше пить его, чем вашу смесь из вина с крепким алкоголем; оно прекрасно, оно освежает.

– Да.

И вскоре после того как граф выпил, его голова опустилась на грудь и он заснул, а старушка со своим шитьем устроилась в сторонке.

Был конец осени, и стоял прекрасный день; солнце, как будто готовясь отдохнуть перед тем как уступить место туманам и дымке, светило благосклонно и ласково, и его лучи согревали сутулые плечи и сильно поседевшие волосы графа Франца.