Раздался стук в дверь – не просящий разрешения войти, а предупреждающий о появлении посетителя, и старый Антуан посторонился, пропуская вперед барона Отто. Франц хотел было возмутиться против этого внезапного вторжения, но Отто не дал ему времени.

– Что это за новая фантазия, брат мой, – это затемнение среди бела дня? – воскликнул он.

На Отто была форма драгуна; он бросил фуражку, расстегнул мундир, без всяких церемоний уселся рядом с братом и протянул руку к коробке с сигарами.

– Антуан, откройте мне ее. Ты позволишь? Кстати, мне не нравится, что ты сидишь тут впотьмах, давай-ка встряхнись, пойдем пройдемся по парку, по дороге побеседуем; не надо сидеть взаперти.

– Благодарю, но мне хорошо здесь, жаль только, что ты появился и развеял мою темноту; ты вторгаешься в мою жизнь, как будто зеркало разбиваешь; а от звона шпор на твоих сапогах у меня болит голова.

– Тебе не лучше?

– Я не болел, но я очень, очень устал. Ну так чего же ты от меня хочешь? Говори быстро, не тяни и отправляйся на охоту; я очень утомлен.

– Ну же, старший брат, я резковат, но ты знаешь, что я тебя люблю. Что за причуда – поставить здесь кровать! Устроить спальню среди этого книжного хлама! Эта комната навевает на меня неприятные воспоминания о том, как в детстве меня заставляли что-то зубрить, тогда как в лесу светило солнце. Почему ты не остался в своих апартаментах?

Отто встал и потянулся всем своим длинным, худым и костлявым телом. У него были голубые глаза, как у брата, но живые и проницательные, смотревшие из-под густых бровей, кирпичного цвета лицо с квадратным подбородком, низким лбом и слегка вздернутым носом, напоминавшее щенячью мордочку, на голове щетка волос, широкие плечи, талия, туго, словно корсетом, перетянутая поясом, и длинные, как у цапли, ноги, заканчивающиеся шпорами на сапогах. Всё это создавало образ мелкого помещика-военного; маленький крест на его груди говорил о том, что он воевал; сабля, эфес которой он сжимал в кулаке, служила продолжением руки. Вид у него был высокомерный и бравый.

– Я здесь ради этого, – сказал ему брат, демонстрируя свой альков, тесный, низкий, словно подземелье, – и ради сводчатого потолка, и ради стопок книг, и ради портретов наших предков, которые ты видишь вон там. Порой я рассматриваю их, чтобы не перестать их ненавидеть, потому что это из-за них я страдаю и скучаю!

– Как с тобой тяжело! Если бы не твоя слабость и болезненная нерешительность, перед тобой были бы открыты все двери, все дороги; ты же боишься славы, как кролик ружья. В конечном счете это твое дело, и поскольку ты не будешь говорить ни с кем, кроме меня…

– О чем?

– О твоем презрении ко всем нашим – чувстве, недостойном ни их, ни тебя, ни меня.

– Ах, это были милые шалопаи!

– Да, я знаю эту старую песню: надо выздороветь, успокоиться, собраться с духом. Ну так вылечись, успокойся, соберись с духом, потом я тебя выслушаю. Однако я приехал не для того, чтобы тебя нервировать. Пойдем ненадолго в парк.

– Нет, ни в коем случае.

– Ладно, брат, тогда давай поговорим.

– Да, мне нужно разрешение на открытие кабака для… для… Доротея тебе расскажет.

– Хорошо. Но ты ошибаешься, полагая, что таким образом можно оздоровить наших крестьян.

– Если в результате хотя бы один из них справится с нищетой, бедностью или просто с нуждой, это уже можно будет считать победой.

– Но будет обижен кто-то другой, кто хотел бы получить такое же разрешение, а также люди, живущие рядом, – подобное соседство может им помешать; ты будешь поощрять вредное пристрастие и окажешься причиной слез еще одного десятка женщин, которые в день выплаты жалованья будут горько плакать. Ну что же! У всех свои представления о благотворительности. Но поскольку ты очень этого хочешь, я сделаю то, о чем ты просишь.

– Да, буду тебе очень признателен. Хочешь кофе?

– Да, пожалуй.

Граф Франц встал и направился к звонку. Он сутулился, руки дрожали. Отто окинул его взглядом мошенника, оценивающего, какое наследство может оставить родственник.

– Слушай, Франц, – сказал Отто, когда Антуан принес кофе. – Всеми делами нашей семьи занимаюсь именно я, но так сложилось не потому, что я этого хотел; здесь отчасти есть и твоя заслуга.

– Опять ты об этом. Я здесь ни при чем. Конечно, в своей усталости и утомлении, к тому же страдая жестокой мигренью, я мог кое-что переложить на тебя. Но я уверен, что решение семейного совета, в ходе которого меня обязали доверить тебе практически все дела, спровоцировано тобой.

– Нет, таково завещание нашего отца. Согласно его воле, я должен был заменить тебя, если ты свернешь с правильного пути.

– А правильный путь – это…

– Умоляю, не будем вдаваться в детали. Ты знаешь, что я употребляю власть в наших общих интересах. Ну и… капитан Отто не способен к разного рода метафорам и иносказаниям, он прямиком идет к цели, к тому же знает, что найдет в брате мудрость, осторожность и рассудительность. Так вот: брат, я собираюсь жениться.

– Отлично.

– Ты не спрашиваешь на ком?

– Какая мне разница!

– Возможно. Наш отец собирался женить тебя на графине Эдит, он договорился с ее отцом.

– Да.

– Ты отказался следовать его воле. Ты был свободен. Но верно и то, что ты слегка запятнал репутацию нашей семьи. К тому же это не понравилось императору.

– Ну и что? Мне всё равно.

– Тебе, диковатому, задумчивому, склонному к созерцаниям одиночке, слушающему пение сверчков и считающему искры в камине графу Францу, это подходит. Со мной же, солдатом, и солдатом честолюбивым, дело обстоит иначе.

– Понятно.

– Так вот, мне бы хотелось искупить твою вину; прежде всего скажи: ты точно не желаешь жениться на Эдит?

– Я же неизлечимо болен.

– Ты не рассердишься, если на ней женюсь я? Это почти мой долг.

– Нет.

– Придешь ко мне на свадьбу?

– Нет.

– А почему? Это может показаться неодобрением.

– Я несчастный смертельно больной человек. Нет, никогда, никогда я не захочу с ней встречаться.

– Почему?

– Она – призрак той жизни, которая у меня могла бы быть. Нет, я не желаю ее видеть.

– Ну, значит, ты напишешь, что ты болен, сделаешь…

– Да, всё что захочешь в обмен на разрешение открыть кабак.

– Ты не воспринимаешь мои слова всерьез!

– Ну, всё в этом мире чем-то уравновешивается.

– Франц!

– Ох, ну это же общее место, философская аксиома. Оставь в покое усы. Кстати, Отто, графиня Эдит очень богата?

– Вероятно, брат. А что, ты бы хотел, чтобы я женился на очень бедной – ради равновесия?

– Но это было бы более подходяще, поскольку, я полагаю, сам ты не очень богат – у тебя состояние младшего брата, которое ты изрядно потратил в юности.

– Ну что же, ты облегчаешь мне задачу, – продолжил Отто. С минуту он крутил в пальцах сигару. – Вот что я думаю. Если я не прав, скажи мне об этом прямо. Я думаю так: если моему брату, графу Францу, которого до такой степени не интересует жизнь, у которого такие скромные потребности, который так не любит куда-либо ездить, что с самой юности не покидает этот замок, который так вял и безразличен к собственным делам, что не проверяет никакие счета своего брата, так вот, если ему угодно полагать, что для будущего, которое он для себя выбрал и наметил, ему довольно владеть этим замком и доходом, достаточным для жизни в нем, и поскольку граф Франц не желает жениться и, следовательно, не будет иметь наследника, то он согласится передать остальную часть имущества своему брату Отто, который в этом нуждается, чтобы занять соответствующее положение в обществе, и который в дальнейшем оставит его своим будущим детям, как и их будущий дядя, граф Франц.

– Многого же ты от меня хочешь.

– Вероятно, но это просто своего рода аванс.

– Но это свяжет меня по рукам и ногам.

– Ты уверен в своих решениях, да или нет? И неужели ты полагаешь, что женитьба тебе подходит? Впрочем, дорогой братец, ты милый, ты разумный, и ты скажешь да, правда?

– Я скажу нет.

– Почему же, старший брат?

– Потому, младший брат, что барон Отто в некотором роде – мой тюремщик.

– Ах вот как. Это твое последнее слово?

– Да, ты же знаешь, как я упрям.

– В таком случае послушай, что говорил один из наших родственников на семейном совете, в организации которого ты меня обвиняешь и который на самом деле был созван потому, что на протяжении трех лет, нерегулярно и неофициально, ты перекладывал на меня свои дела. Он говорил так: «В этом замке живет несчастный больной человек, которого мне жаль всей душой, слабый, беспомощный, не способный к публичной деятельности в связи с отсутствием сил и главным образом вследствие своей небрежности, а также из-за ужасной мигрени, которую у него вызывает один вид счетов. Выражаясь корректно, он не является гордостью семьи: он не желает выполнять обязанности по отношению к ней, то есть быть ее представителем, способствовать ее чести, продолжать род; он больше не глава семьи, потому что добровольно передал ее в более сильные руки. Все его друзья, а также его Император, считают, что ответственность за достойное положение рода, за его продолжение и благополучие, как и за соответствующее управление семейными деньгами, должна перейти к его младшему брату». Если все члены семьи придерживаются одного и того же мнения, речь идет просто о согласии; но когда они собираются специально, чтобы обсудить ситуацию, то это уже становится семейным советом.

– И что будет в результате?

– В результате, имея законные основания для принятия решений, совет передаст право опеки младшему брату.

– И ты соберешь этот совет?

– Да, если ты меня к этому вынудишь; решение не вызывает сомнений.

– И тем не менее я с ним не соглашусь и буду протестовать.

– Ну так начинай прямо сейчас, потому что семейный совет уже состоялся: принято решение, которое я тебе только что изложил. Вот документ.

– И вот что я с ним сделаю.

– Можешь его разорвать, у меня есть тщательно сделанная копия. Подумай и подпиши. Если ты откажешься, замок и доход окажутся в руках твоего опекуна; вместо того чтобы спасти часть имущества, мы спасем его целиком.

– Нет. Уходи.

– Тогда я буду выражаться яснее. Человек, живущий в этом замке, не просто больной. По крайней мере… он больной, но дело не только в этом.

– И в чем же еще?

– В детстве он не играл в игры, у него были неловкие ноги, он сутулился, забивал себе голову разным вздором и так и не научился ездить верхом и стрелять; назвать его интеллектуалом также нельзя, потому что ни искусством, ни наукой он не занимается. Он всего боится и вздрагивает от страха по любому поводу, это тридцатилетний старик, у которого руки дрожат как осиновый лист. Порой его приходится провожать до его городского особняка, потому что он забывает дорогу, а как-то раз он даже забыл собственное имя! Однажды у него случился затянувшийся кризис; он пребывает в возбуждении, всего боится, витает в облаках.

– Всё это не помешает мне отказать тебе.

– Но это гарантия того, что никакая сила в мире не помешает здоровому и сильному брату взять под опеку сумасшедшего!

– Я не сумасшедший.

– Еще какой сумасшедший – подавленный и изнуренный, ты так мало похож на человека, что тебя можно назвать сумасшедшим, не принимая во внимание твое собственное мнение.

– Отто, ты подлец! Ступай прочь!

– Подпиши бумагу.

– Нет.

– Подпиши, говорю тебе.

– Нет.

– Ты подпишешь – или мне придется применить силу.

– Эй, ко мне, на помощь!

– Я тебя отпустил, подписывай.

– Смотри, вот твоя заверенная копия.

После криков Франца дверь открылась и появились два его родственника и врач, о чем можно было догадаться по строгому черному костюму и белому галстуку вошедшего.

Он встал на разорванные бумаги.

– Господа, вы видите, что граф Франц сделал с семейными документами.

– Вон отсюда! – ревел Франц. – Я не сумасшедший, змеи вы подколодные, говорю вам, я не сумасшедший; я болен, я очень болен, а вы специально меня мучаете. Ах, мне надо всё бросить и уйти отсюда. Доротея, я пойду по дорогам, буду рассказывать твои старые сказки и просить милостыню. Я не хочу больше ничего этого видеть, оставьте, оставьте меня. Вам нужны деньги? Вот мой кошелек (кошелек полетел в голову Отто), вот пуговицы, вот карандаши, книги (всё полетело), вот моя одежда (он бросил свой редингот и в изнеможении упал на пол).

– Вы видите, доктор? Дорогие кузены, вы видите?

– В самом деле, в самом деле…

Антуан перетащил Франца в кровать.

– Оставим его в покое и будем действовать как вы скажете, – произнес врач.

Комната опустела; слышались лишь долгие, детские стоны больного, а рядом с кроватью плакала Доротея.