Опубликовано в журнале Der öffentliche Dienst в марте 1934 г.; перевод по изданию: GS II.2, 628–629.

В нашей словесности противоречия, которые в более счастливые времена шли друг другу на пользу, превратились в неразрешимые антиномии. Так что наука и беллетристика, критика и творчество, образование и политика оказались разорваны совершенно и хаотично. Ареной этой словесной сумятицы стала газета. Ее содержание, «материал», знает одну лишь форму организации – навязанную ему нетерпением читателя. Ведь нетерпение – это высший закон газетного читателя. И речь не только о нетерпении политика, ожидающего информацию, или спекулянта, которому нужны биржевые утечки, за ними тлеет нетерпение изгоя, верящего, будто и у него есть право выразить свои интересы. Ничто не привязывает читателя к своей газете так, как это изнурительное, изо дня в день требующее новой пищи нетерпение, что давно усвоили редакции, то и дело открывающие новые рубрики для его вопросов, мнений и протестов. Беспорядочное поглощение фактов сопровождается столь же беспорядочным поглощением читателей, которые тут же начинают ощущать себя произведенными в сотрудники. В этом, однако, скрывается диалектический момент: упадок словесности в этой прессе оказывается формулой ее возрождения в прессе преобразованной. Из-за того, что словесность за счет утраты глубины выигрывает в широте распространения, различение автора и читателя, сохраняемое прессой по привычке (хотя на деле уже ослабленное), в силу общественного запроса начинает растворяться. Читающий оказывается в любой момент готовым стать пишущим, то есть описывающим, a то и предписывающим. Как знающий свое дело – пусть даже не благодаря профессионализму, a скорее лишь благодаря занимаемой должности – он получает право на авторство. Труд сам берет слово. И его словесное представление оказывается частью компетенции, необходимой для выполнения трудовых задач. Литературные полномочия требуют уже не специальной, a политехнической подготовки, и тем самым становятся всеобщим достоянием. Короче говоря, это самое олитературивание жизненных условий оказывается способным уладить ставшие было неразрешимыми противоречия, тогда как арена безудержного унижения слова – та самая газета – местом, где готовится его спасение.