Родители не приедут. У меня нет возможности связаться с ними. Я их знаю – они ни о чем не беспокоятся, ведь этот отъезд был моим решением. Письма не доходят, телефон не работает, ворота не открываются; я обыскала все углы дома, порылась во всех карманах – пульта нигде нет.

Я пленница своих хозяев. Им удалось посадить меня на цепь, их младенец в моем животе; меня удерживают здесь ужас и стыд. Что со мной станет? Сколько времени это будет продолжаться? Что скажут папа и мама? Они не вынесут этого, не примут меня, я уже слышу, как они говорят: «Убирайтесь оба отсюда, ты и твой ублюдок». Это позор – для них, для меня. Могу ли я сделать аборт? Сколько в точности недель я беременна? Я не в состоянии сосчитать, календарь не удерживается у меня в голове, все плывет; я пытаюсь размотать нить прошлого, но она рвется.

Не могу заснуть. 04:46. Меня тошнит – теперь я знаю почему. Не могу спать на животе, у меня болят груди. Я свернулась калачиком в кровати и вижу нас – Моргану и меня – на пляже в Бреэке. Сейчас июнь. Зелень, окружающая бухту, насыщена хлорофиллом, от легкого ветерка хлопают паруса яхт, выстроившихся в гавани, после школы мы купаемся в одних трусиках – это не было запланировано, но жалко упускать такой прекрасный день! Нам по семнадцать лет, и нам совершенно не хочется возвращаться домой. Море прохладное, но волны и прозрачная вода манят нас. Мы счастливы, но еще не знаем об этом. То, что у меня в животе, омрачает это воспоминание, втаптывает его в грязь. Я в ужасе, у меня нет никакой возможности выяснить хотя бы что-то о своей беременности, я не распознала ее симптомы, я никогда не говорила об этом ни с матерью, ни с подругами, я никогда не думала, что забеременею, во всяком случае в ближайшие годы, а то и десятилетие. Эта тайна сводит меня с ума, эта тайна сидит в моих внутренностях, растет сама и меняет мое тело, эта непрошеная тайна разрушает меня. Я снова делаю подсчеты, пытаюсь восстановить хронологию, чтобы понять, могу ли я сделать аборт. Восемь, девять, десять недель – до какого срока это возможно? Я никогда не интересовалась. Когда они накачивали меня наркотиком? Накануне тех дней, когда я чувствовала себя больной, жутко уставшей? Сколько раз он пользовался мной? Сколько раз проникал в меня? Мне хочется расстаться с собственным телом, вырваться из него, вырвать плоть, которая растет у меня внутри. Я схожу с ума. И не могу сказать им, что я знаю.

В ярости спускаюсь в гостиную, открываю ящик под телевизором и достаю альбом с фотографиями; я ищу тот единственный снимок, на котором Виржини гуляет с Саймоном, а Льюис идет рядом с ними. Вырываю его из альбома и поднимаюсь к себе. Мне тяжело смотреть на это фото. Кладу его на живот и долго так лежу. Однако я пообещала себе не бояться и должна двигаться вперед. Беру фотографию и внимательно ее разглядываю, изучаю лицо Виржини, гуляющей с Саймоном. Саймон – чудесный белокурый малыш, упитанный и крепенький. Вылитый маленький бретонец. Это сразу бросается в глаза. Мне придется жить с этой невыносимой правдой и признать, что остатки моего когда-то прочного мира рушатся. Саймон – сын Виржини.

Свежая кровь.

Сбегаю с лестницы, не представляя, который теперь час. Я потеряла счет времени и несусь как сумасшедшая. В правой руке у меня шприц с наркотиком, который я украла из тайной аптечки в комнате Моники. Хозяева меня даже не разбудили. У них выходные по случаю Рождества. Наверное, я так крепко спала после бессонной ночи. Я им больше не нужна. Да я никогда и не была им нужна для заботы о детях: малыш ходит в ясли, мать всегда дома. Их интересовал только мой живот. Я выглядываю в окно: машины Джеймса не видно, не слышен и голос Саймона. Я ищу Монику. Ее нет ни в гостиной, ни на кухне. Из кладовки доносится шум. Я редко туда наведываюсь. Там хранятся запасы консервов, алкоголя и подгузников. Это территория хозяйки дома. Я неслышно подхожу поближе. Моника в свитере из белого кашемира с круглым воротником стоит ко мне спиной и роется на верхних полках. Я втыкаю иглу ей в шею и впрыскиваю жидкость. Моника издает животный крик и оборачивается, глядя на меня безумными глазами. Она пытается ухватить то, что вонзилось в нее. Стоя передо мной, она пошатывается, ее красный рот кривится. У меня мелькает мысль: «Ага, теперь ты небось не такая ушлая!» Я оставляю ее в кладовке со шприцем в шее, скулящую, как раненый зверь. И бегу. Открываю входную дверь… снаружи нет ни соседей, ни прислуги. Мчусь налево: туда, где за деревьями виднеется каменная стена. Мне кажется, она тянется на километры. Пытаюсь взобраться на нее – мне уже нечего терять. Я быстро добираюсь до середины, но дальше стена становится слишком гладкой, мне не за что ухватиться. Вскарабкаться выше невозможно. Осторожно спускаюсь. Делаю глубокий вдох и стараюсь сосредоточиться. Мелькают воспоминания о моем недолгом знакомстве с альпинизмом в коллеже. Никогда не смотреть вниз, смотреть вверх и думать только о цели. Камни частично выступают из своих гнезд – мне есть за что цепляться. Я почти добралась до верха, это невероятно. У меня вспышка радости, выброс адреналина, мои ноги – как два крюка, обхватывающие камень, еще никогда я не чувствовала себя такой ловкой. Изо всех сил отталкиваюсь ногами и одним броском закидываю левую руку на верх стены. Меня пронзает страшная боль, я будто лишилась конечности. Мою руку что-то проткнуло насквозь, ладонь парализовало, сотни острых зубцов впились в мою кожу, в нервы, в сухожилия… Меня словно укусило какое-то чудовище, и мое тело готово соскользнуть вниз. Через несколько секунд я повисну на одних пальцах. И моя плоть разорвется. Мне нужно освободить руку. Я вспоминаю пляж. Вспоминаю отца, который что-то мастерит рядом со мной, вспоминаю нас с Морганой, устроившихся у нее на кровати, и мать, изредка с нежностью поглядывающую на меня. Я вспоминаю всех, кого люблю, и вырываю руку из пасти.

Кровь капает мне на лоб, заливает глаза, течет по носу, затекает в рот, она очень густая. Не хочу видеть рану, которая поглощает меня целиком, я вся превратилась в одну сплошную боль. Не могу спуститься, рука не действует, и я застряла наверху. Внезапно раздается крик. Внизу у стены стоит Кристина. Ее лицо искажено ужасом. Она спрашивает:

– Can I help? Я могу помочь?

Я не отвечаю – нет, она ничем не может помочь. Боль парализовала меня; ноги и здоровая рука не слушаются; я падаю на землю, покрытую листьями и щебнем, который не заметила раньше. Это адская боль – основной удар приняли на себя спина и ягодицы. Кристина встает на колени рядом мной, она все в той же просторной черной одежде, как будто все время носит траур. Я так и не осмелилась спросить ее, в чем причина. Помощница Холли и Митчела осматривает мою рану и заключает:

– It’s bad, really bad, это очень серьезно.

Я прошу ее:

– Пожалуйста, пойди домой, вызови «скорую».

Она колеблется. Тогда я кричу:

– Скажи им, что я беременна!

Ее лицо искажается.

– Pregnant! Я беременна от этих психов, Кристина!

Она так и стоит на коленях рядом со мной, словно придавленная к земле. Здоровой рукой я дотрагиваюсь до ее пальцев и говорю как можно мягче:

– Кристина, вызови «скорую», пожалуйста.

Это мой единственный выход. Я смотрю, как она медленно поднимается и идет к дому. Смотрю – и вижу свою мать, беременную моей младшей сестрой. Ее тонкий силуэт, отягощенный большим животом. У Кристины такие же движения. Она что, тоже беременна? Я зову ее:

– Кристина!

Я кричу:

– КРИСТИНА!

Она не оборачивается.