Я рожаю, это адски больно. Мне страшно смотреть на свои раздвинутые ноги. Кажется, я сейчас вытолкну свои внутренности; все горит, рвется, я вою, ору. Я нахожусь в пятом особняке, в гинекологическом кресле. Кто-то сжимает мне руку. Это поддержка? Моника здесь, но она смотрит не на меня, она не отрывает взгляда от моей промежности. Для нее я просто детородная машина, служба доставки. Врач похож на Джона, он кричит: «Есть!» И бросает мне на живот липкий, горячий, живой комок. Я не хочу ничего знать. Моника тянет меня за руку:

– Ну взгляните же! Это ваш ребенок!

Я смотрю на него и вижу лицо Джеймса. Он улыбается мне и трясет крохотными кулачками. Я теряю сознание.

Открываю глаза. Постель Саймона влажная, так сильно я потела. И, как после каждого пробуждения, на меня холодным душем обрушивается реальность: я беременна, я пленница, Виржини меня предала. Но почему? Зачем она втянула меня в этот кошмар? Не понимаю, она же подруга моей лучшей подруги Морганы. К тому же мне пришлось ее упрашивать, чтобы она связалась с этой семьей, мне даже показалось, что она хотела сохранить эту английскую мечту для себя одной. Это же бессмысленно!

Дверь открывается.

Джеймс держит сынишку за руку, они оба приближаются ко мне. Малыш смеется, тычет в меня пальчиком и говорит:

– Milou, Milou, bed![52]

Джеймс протягивает руку и помогает мне встать. Он вежливо предлагает мне принять душ, а потом подготовить комнату Льюиса для Саймона, как просила Моника. Этот псих не ведает сомнений.