Мы выходим из крематория. Каждый шаг – пытка. И что дальше? Тщедушная распорядительница держит в руках фарфоровую вазу с крышкой. Она приближается к родителям. Склонившись, передает им вазу и исчезает. Надо полагать, у нее еще много мертвецов, которых нужно превратить в пепел. Вазу несет Джеймс. Моника плачет. Нэла подходит ко мне и шепчет, что в урне лежит Льюис. Потому что это урна. Я не знаю такого слова – это как маленький гроб для праха. Есть даже выражение «погребальная урна», funeral urn. Это ей объяснили хозяева, когда рассказывали, как будет проходить церемония. Ей повезло, о ней заботятся. Джеймс и Моника со своим ребенком в урне идут вглубь кладбища. Мы все следуем за ними, один за другим, молчаливой процессией. У меня ощущение, будто я вхожу в запретный лес, населенный дубами, платанами, липами и еще какими-то деревьями, названия которых я не знаю… растительная пелена, словно сотканная гигантским пауком. На три метра вперед ничего не видно. Приходится раздвигать ветки, поднимать ноги, чтобы не споткнуться о корни; это как долгая загородная прогулка, только совершенно безрадостная. По обе стороны от тропинки через каждые двадцать метров открывается что-то новое: или кельтский крест, или могильный памятник в виде фортепьяно, или скромное потемневшее надгробие, окутанное влажным мхом. Природа – это незримая мощь, застывшая в печали; нас как будто поглотило, погребло, незаметно переваривает. Я вижу под землей Моргану, вижу корни, которые проникают в ее разлагающийся гроб и пронзают тело; представляю себе грибы, растущие из деревянной крышки рядом с ее ртом, как обещание пира в загробном мире; в ее теплых внутренностях копошатся черви, прокладывая в них ходы. Вся эта жизнь лакомится смертью, кормится ею. Смерть – неиссякаемый источник энергии.

Митчел и Холли подходят ко мне, берут под руки. Как это мило! Митчел объясняет, что на этом кладбище хоронят очень редко, в год здесь появляется только пятьдесят новых могил. Вы можете упокоиться на нем лишь в том случае, если у вашей семьи уже есть могила или a concession for a family columbarium[49], как у Уайтов… Да, у них особые привилегии. Я быстро теряю нить разговора. Холли уточняет, что колумбарий – это склеп, в который можно поместить несколько урн с прахом членов семьи.

– Хайгейт – престижное место, – продолжает Митчел. – Часть «Великолепной семерки» – семи кладбищ, основанных в Лондоне в девятнадцатом веке, чтобы разгрузить приходские кладбища в исторической части города, которые уже были переполнены. В то время студенты-медики частенько перелезали через кладбищенскую ограду и выкапывали трупы для своих практических занятий по анатомии…

– Stop it, Mitchel![50] – прерывает его Холли. – Ты напугаешь девочку своими историями!

Я прошу их повторить многие слова, которых не знаю. Мы идем долго – кладбище просто огромное. На некоторых могилах – венки из еловых веток, из остролиста с красными ягодами, на других – лампады с дрожащими язычками пламени внутри. Здесь тоже Рождество. Холли указывает мне на склеп справа: мы находимся в конце Египетской аллеи, и этот белый мавзолей принадлежит известному лондонскому банкиру – Юлиусу Биру, который жил в конце девятнадцатого века. Он потерял свою любимую дочь, ей было всего восемь лет. Безутешный отец воздвиг для нее эту гробницу. Если заглянуть в маленькое окошко, можно увидеть белую мраморную скульптуру: ангел возносит девочку на небеса. Позднее неподалеку были похоронены сам банкир и его жена. Холли очень взволнована. Митчел добавляет, что иногда они здесь гуляют… хотя, конечно, он даже представить не мог, что однажды они придут сюда на похороны ребенка, которого знали и любили. Мы всегда думаем, что горе случается только у других, и втайне утешаемся этим.

Я слушаю, убаюкиваемая их словами, согретая их прикосновениями; они идут бок о бок со мной и дарят мне внимание, которого я лишена, но я все равно не забываю об их сходстве с другими жителями нашей резиденции, с Джеймсом и Моникой. Кем они все-таки друг другу приходятся? Двоюродными братьями-сестрами, дальними родственниками? И как объяснить отношения между Митчелом и Моникой? Если они действительно кузены, разве это нормально? Я также не забыла их детскую, где с игрушек не снята фабричная упаковка, и пустую кроватку, и то, что у их няни нет ребенка, за которым нужно присматривать. Может, они потеряли свое дитя или только ждут его? Хочется спросить их об этом, но мне неловко. Кто я такая, чтобы задавать подобные вопросы? Впервые за несколько месяцев я погружена в какую-то истому.