Я не заходила в комнату Моники уже четыре дня. Открываю дверь и чувствую запах смерти. Что больше всего меня расстраивает, так это постель. Смятая, неряшливая, смердящая… Я меняю простыни, убираю ванную комнату, вытираю пыль, затем открываю платяной шкаф. Впервые за все время. Обычно, погладив ее платья, я вставляю в них плечики и кладу на кровать, а она убирает их в шкаф сама. Это ее указание, и я всегда ему следовала. Но сегодня похороны Льюиса, и все это не имеет смысла. Я раздвигаю дверцы шкафа и бросаю взгляд на содержимое. Трогаю ткани. Ощущаю прикосновение шелка, кашемира, атласа, бархата – все так красиво и приятно на ощупь… Все развешано по длине, все дорогое и модное. Но я уже давно поняла, что у них в доме нельзя доверять первому впечатлению, что за безупречным порядком часто скрывается что-то совсем другое. А порядок любезен дьяволу. Внизу, под висящей одеждой, лежит коричневый плед. Я снимаю его, и под ним обнаруживается шкафчик. Совсем маленький. Я встаю на колени и открываю верхний ящичек. В нем аптечка: компрессы, пластыри… и шприцы. Для чего они? Во втором ящичке – большой пакет ваты, он занимает все место. В третьем – коробки с лекарствами: от головной боли, от простуды… ничего интересного. Я снова открываю средний ящик. Беру пакет с ватой, запускаю туда руку, вата мягкая, пушистая… но внезапно мои пальцы нащупывают в ней стекло. Я нахожу четыре пузырька с прозрачной жидкостью, закрытые алюминиевой мембраной, – точно такой же я нашла в туалете. На каждом пузырьке этикетка с тремя буквами: GHB. Я медленно сажусь на толстый ковер; его нежное прикосновение усиливает мой страх.

GHB – мне знакомо это название. Отец однажды заставил меня прочитать статью в «Уэст-Франс». В одном ночном клубе в Ренне девушку накачали наркотиками. Какой-то парень подлил ей что-то в виски с колой. На следующее утро она проснулась у себя дома – голая и ничего не помнящая о происшедшем. По-видимому, ее изнасиловали. В лицее эта история вызвала настоящий психоз, девочки только о ней и говорили. Ковер будто тает под моим телом – он, как мягкое чрево, открывается и заглатывает меня; это одновременно приятно и отвратительно, мне хочется отпустить себя, дать себя переварить. И исчезнуть. В этом приступе слабости на меня обрушиваются обрывки то ли воспоминаний, то ли пережитых ощущений: тело Джеймса, приступы рвоты, мужская рука на моей спине, беспокойные ночи, эрегированный член, тяжелый сон, шум за стеной моей комнаты, плачущая Моника, чудовищная усталость… Льюис бредет, хромая, куда-то по дороге; Моргана, спрятавшись в моем матрасе, шепчет: «Я рядом!»; Ирина стоит на коленях между моей кроватью и перегородкой и пишет внизу обоев: «Я знаю, зачем я здесь». Какая-то каша из отрывочных образов и тошнотворных запахов.

– Эммилу!

Джеймс зовет меня из прихожей. Я хватаю пузырек со шприцем, прячу свою добычу в корзину с грязным бельем и задвигаю ее под кровать. Затем спускаюсь, не зная, чего ожидать. Джеймс на кухне встречает меня грустной улыбкой. Он касается моей руки, словно для того, чтобы привлечь внимание, и я резко отшатываюсь. Мое тело противится его прикосновениям. Я держусь на расстоянии. Он спрашивает, все ли у меня в порядке. Молча киваю и прижимаюсь к стене. Я больше никогда не смогу подойти к нему. Он объясняет:

– Я хотел поговорить с вами о сегодняшнем дне. У Моники сильно упало давление, я поеду за ней в клинику, перед тем как отправиться в церковь. Саймон проведет день в яслях. Он не может… Он не может… В общем, вы понимаете…

Последняя фраза повисает в воздухе. Горе… Боль во мне борется с гневом и ненавистью к этим людям, которые считают, что им все дозволено. Джеймс начинает всхлипывать, но я не утешаю его. Мне ни в коем случае нельзя раскисать. Я улыбаюсь, изображаю сочувствие. Но все мое естество беззвучно кричит: «Что вы со мной сделали?!»