– А вы всегда хотели стать журналисткой?

Джеймс нечасто возвращается к ужину, но уж когда приходит, то разворачивается за столом вовсю и интересуется другими, особенно мной. А Моника всегда выглядит какой-то озабоченной. Как будто ей где-то что-то жмет. Я, вообще-то, не люблю говорить о себе, но раз уж приехала сюда, чтобы овладеть английским… И я храбро отвечаю:

– Yes, я с девяти лет мечтаю стать журналисткой: для меня это способ прожить много других жизней, а не только свою.

Моника смотрит на меня как-то странно, – похоже, ей не терпится уйти, она нервно теребит золотой перстень в виде змейки, обвившей ее указательный палец, – так и чудится, что змейка живая, что ее чешуйки двигаются и тело медленно душит свою жертву.

Интересно, повезет ли мне когда-нибудь носить такое же ядовитое украшение, на которое все окружающие будут смотреть с завистью? Не могу понять, кто из нас двоих больше раздражает Монику, я или ее супруг, но сейчас она совсем не похожа на ту лучезарную красавицу, жизнерадостную и уверенную в себе, которая так радушно приняла меня у себя в доме в конце августа.

Я умолкаю, – похоже, пора перестать быть в центре внимания. Джеймс расспрашивает сыновей, как они провели день. Я встаю, чтобы убрать со стола, уношу в кухню остатки ужина. Моника входит туда следом за мной. Молча открывает холодильник, достает десерт и возвращается в столовую. Мне не удалось перемолвиться с ней словом, привлечь ее внимание. После ужина надо будет написать Виржини – она прожила в этой семье целый год и, надеюсь, посоветует мне, как себя вести. Может, я держусь не так, как полагается услужливой помощнице. Или же у Моники есть какие-нибудь тайные, гнетущие заботы? Я думаю о Льюисе. День ото дня он вызывает у меня все больше беспокойства; чудится, будто вокруг него соткалась сеть из тонких, но прочных нитей, подобных тем, что выпускают шелковичные черви, и она душит, губит его. Я слышу его шаги: теперь они стали чуть тяжелее, и костыль стучит в пол сильней, чем раньше, словно его владелец хочет заглушить этим звуком свою нарастающую слабость.

Выхожу из комнаты Саймона – наконец-то я смогла его угомонить, и он крепко заснул. Моника подходит ко мне и каким-то нервным тоном приказывает получше укрыть Льюиса. Потом спускается на первый этаж, и я слышу, как она громко говорит о чем-то с Джеймсом. Боясь, что мальчик услышит пререкания родителей, я закрываю дверь, сажусь у кровати и разглядываю его. Мне чудится, что кожа Льюиса стала более прозрачной, на ней явственно проступают голубые жилки. Этот мальчик – точная копия обоих своих родителей, каждая его черточка напоминает либо Джеймса, либо Монику, прямо с ума сойти, до чего похож. Льюис вопросительно смотрит на меня, словно не понимает, что я тут делаю. Он держится так отстраненно, а мне хочется поговорить с ним, как-то сблизиться…

– Тебе удобно, Льюис?

– Да, спасибо.

– Как у тебя дела в Центре – все хорошо?

– Да.

– А какой самый приятный момент был у тебя сегодня?

– Мм… Не знаю.

– Ну, есть же какой-нибудь предмет, который тебе нравится больше других?

Льюис колеблется. Потом, видя мой интерес, все-таки отвечает:

– Курс теологии.

Я не понимаю это слово.

Льюис повторяет его несколько раз – теология, теология – и наконец разъясняет, что это изучение религии.

Странное дело: неужели мальчик его возраста может увлекаться такими сложными материями? Хотя… если он живет в верующей семье, тут нет ничего необычного. Прибираясь в его комнате, я уже приметила на прикроватном столике громоздкую Библию, спрятанную под стопкой детских книг. Указав на нее, я предлагаю Льюису почитать вместе какой-нибудь отрывок. Но его лицо застывает.

– Я предпочитаю читать один.

После чего он желает мне спокойной ночи.