Нынче я решила бодрствовать. Хочу выяснить, встает ли Льюис по ночам, подходит ли к моей комнате, чтобы подсмотреть за мной, уловить мое дыхание. Эта неприятная мысль и какое-то смутное ощущение опасности мучили меня весь день. Сейчас десять часов вечера; хозяева уже легли, но я слышу, как они разговаривают у себя в спальне. Внезапно раздается стук. Что-то упало – какой-то предмет, чье-то тело? Не знаю, но явно что-то тяжелое. Приникаю ухом к стене – как бы узнать, что там творится? Сквозь толстую перегородку, покрытую стекловатой и штукатуркой, доносится голос Моники. Он звучит пронзительно и раздраженно. Слышу низкий голос Джеймса, который пытается успокоить жену. Не понимаю сути их спора, однако повышенный тон и резкие выкрики свидетельствуют о размолвке. У меня нет никакого желания подслушивать; я жду, когда их голоса смолкнут, разглядываю лесных зверюшек на обоях и пытаюсь определить, кто из них кто, но меня сбивают с толку яркие краски – зеленый хвойный, темно-фиолетовый, ярко-красный, пронзительный оранжевый. Нет, я решительно предпочитаю просторной хозяйской спальне свою пятиметровую комнатенку – здесь мне не так одиноко, даже притом, что я не могу полностью распахнуть дверь: она ударяется о кровать, стоящую у окна в сад. Слева от нее маленькое деревянное бюро с полочками наверху, справа – плоский шкаф, где можно повесить несколько одежек. Моя жизнь и мои потребности более чем скромны, и мне ясно дают это почувствовать.

Наконец в доме воцаряется тишина. Я осторожно спускаюсь по лестнице. Зеленый глазок не мигает, красный неподвижен. Заглядываю в приоткрытую дверь Льюиса, убеждаюсь, что он спит, и облегченно вздыхаю. Никак не решу, возвращаться ли к себе наверх: меня манит затихший дом. Прохожу по пустым комнатам. Сейчас я могу все осмотреть спокойно – мелочи, декоративную отделку. Дорогу мне указывают неяркие настенные бра – их света достаточно, чтобы кое-как разглядеть каждое помещение. В столовой, над пузатым буфетом темного дерева, висит большая картина, которая давно уже при каждой трапезе привлекает мое внимание. Это сельский осенний пейзаж: справа на заднем плане ферма, слева – стога сена. Он не сочетается с модерновой обстановкой комнаты и даже не очень красив, но на меня умиротворяюще действует именно его банальность. Так же как и молитвенный уголок. В дневное время я не осмеливаюсь зайти и полистать фолиант, который там лежит: Моника практически не выходит из дома, если не считать ее занятий гимнастикой. Но сегодня вечером я решилась.

За весь месяц моего пребывания в этом доме я ни разу не видела, чтобы хозяева молились здесь. Они исповедуют свою веру скрытно. Обложка книги вызывает у меня интерес: она сделана из черной, очень плотной кожи. Касаюсь ее пальцами, но моя рука тут же непроизвольно сжимается: эта кожа напоминает человеческую, ее бороздят длинные бесформенные вены, образованные временем. Читаю на переплете: «The Holy Bible» – «Святая Библия». У моей бабушки тоже есть Библия, но она не имеет ничего общего с этим жутким фолиантом, будто всплывшим из глубины веков. На обложке написано:

THE LORD

Is my STRENGHT And SONG

And He has

Become my SALVATION

Exodus 15: 2[23]

Все главные слова написаны жирными большими буквами; остальные выглядят так, словно нацарапаны острым ногтем, они пугают, внушают гадливость, как будто их выводил долгими часами какой-нибудь узник; как будто они напитаны кровью, текущей, а потом засохшей. Кровью усилия, раскаяния. Текст я перевожу довольно легко: «Господь мой есть сила моя и песнь души моей, Он – мое спасение». Мне, атеистке, эти слова ничего не говорят. Разве только одно: человеку требуется плечо, на которое можно опереться, дружеское окружение, убежище.

Открываю священную книгу. На истончившейся бумаге титульной страницы написано: «The Holy Bible, King James Version» – «Святая Библия, версия короля Якова». А я и не знала, что у Библии существуют какие-то версии. Ниже, в рамке, обнаруживаю пассаж, который пытаюсь перевести хотя бы приблизительно:

Corinthians 13: 4–7

Love is patient and kind; love does not envy or boast; it is not arrogant or rude. It does not insist on its own way; it is not easily angered; it keeps no record of wrongs. Love does not delight in evil but rejoices with the truth. It bears all things, believes all things, hopes all things, endures all things.

Коринфянам 13: 4–7: «Любовь терпелива и преисполнена доброты; любовь не завистлива и не хвастлива; она не высокомерна. Она не творит ничего беззаконного, ни в чем не подозревает зла. Не радуется беззаконию, но лишь истине. Прощает все, верит всему, уповает на все, претерпевает все!»[24]

Торопливо перелистываю следующие страницы, вижу другие пассажи в рамках, но не успеваю их прочесть: наверху отворяется дверь. Кладу Библию на место. Она внушает мне страх. Во что же они верят? Каковы их обряды, их молитвы? Дверь закрывается.

Любовь… Вправду ли она может все простить?