На часах восемь тридцать, на календаре пятница, дома никого нет, все разъехались. На высокой кухонной стойке остатки семейного завтрака. Льюис даже не притронулся к своему корнфлексу. Хлопья разбухли в молоке и превратились в бесформенное месиво; теперь им одна дорога – в помойное ведро. Этот мальчик ест очень мало. Может, болен? А если да, то чем? Чай Моники давно остыл; она, как обычно, едва отпила из чашки, но я все-таки замечаю на краешке яркий след ее помады вишневого цвета. Она не завтракает, а вот накрасить губы всегда успевает. Сажусь на ее стул и делаю вид, будто пью из ее чашки, касаясь губами того же края, что она, и воображая, будто веду разговор с моим мужем: «Ты успел подписать табель Льюиса?.. Милый, ты заметил, что я надела браслет, который ты мне подарил на Рождество? Он прекрасно сочетается с моим белым кашемировым джемпером, это так элегантно, не правда ли?»

Сижу, то и дело скрещивая ноги; делаю вид, будто смотрю на часы и подливаю себе еще чаю, – совсем как моя хозяйка. Особое внимание уделяю Саймону, сидящему в своем высоком креслице: «Все в порядке, дорогой?» Потом с беспокойством смотрю на Льюиса: «Постарайся съесть еще немножко, милый!» И, выпрямившись, говорю своим воображаемым детям: «Ну-ка, darlings, как бы нам не опоздать; быстренько чистить зубы, и мы поедем!»

Словом, я играю в их жизнь, и мне это страшно нравится.

Убирая со стола, думаю о главе семьи – о Джеймсе. Досадно, что я нечасто вижу его; должно быть, у него сумасшедшая работа. Но куда деваться – нужно же оплачивать всю эту роскошь… Когда он здесь, дома, я чувствую, что существую: у него всегда находятся для меня какой-нибудь вопрос, улыбка, и мне кажется, что я вызываю у него интерес. По утрам он пьет крепкий кофе без сахара, стоя. И торопливо съедает несколько гренков, оставляя после себя колючие крошки.

Выхожу из кухни и натыкаюсь на кучу грязного белья; странно, это что-то новенькое – бросать его на пол, у лестницы! Перешагивая через эту кучу, вижу смятые майки, свернутые клубком носки, вывернутые наизнанку брюки, запачканные трусики… Меня прямо тошнит от этого зрелища. Ладно, с бельем разберемся попозже. Я свободна до десяти утра. Собираюсь выйти из дома. Роюсь в перламутровой чаше на полочке у входной двери, куда кладут ключи. Ищу в ней пульт, с помощью которого открывают ворота. Мне не дает покоя история с камерой наблюдения и хочется узнать, как можно выбраться за пределы резиденции. Но я боюсь расспрашивать своих хозяев – вдруг они сочтут меня слишком любопытной и неблагодарной? А мне совсем не улыбается потерять работу. Хороша бы я была после этого – ни работы, ни денег… И как мне тогда возвращаться домой?

Подхожу к монументальным воротам, которые раскрываются таким таинственным образом и пропускают только машины. А как же пройти пешком? Я замечаю маленькую камеру, прикрепленную у верха стены, рядом с воротами, и спрашиваю себя: а есть ли такая же снаружи, по другую сторону ворот? Ведь иначе непонятно, для чего служит эта, внутренняя. Неужели для того, чтобы следить за обитателями резиденции, за теми, кого они у себя принимают? Ничего не понимаю. Но тут вижу под глазком какую-то черную коробочку. Может, это видеокамера? Я подхожу ближе, ищу кнопку, отступаю, машу рукой и даже прыгаю, желая убедиться, что камера меня засекла… Нет, никакой реакции. Значит, выйти наружу невозможно. Еще несколько секунд торчу перед этой неприступной стеной, как вдруг решетка содрогается и две ее черные половины с натугой, но беззвучно расходятся в стороны. Ура, я победила!