Мой папа. Не могу поверить, что вот он стоит передо мной, горбится – это его привычная поза, ведь всю свою жизнь он выращивал устриц в садках. Он до сих пор не произнес ни слова. Только молча разглядывал высокие дома, большие автомобили, стройные деревья и кровь Моники на асфальте. Он ошеломлен. Чувствует ли он, как мне перед ним стыдно?
«Не забывай». За моей спиной раздается голос, который я люблю. Оборачиваюсь – это Моргана. Она говорит мне: «К какому бы решению ты ни пришла, ты больше не будешь одна». Мы никогда не были так близки с тех пор, как она умерла. Я хочу прикоснуться к ней, обнять, поблагодарить, рассказать о своей боли, о том, как пугают меня предстоящие недели. Смогу ли я сделать аборт? Или я должна оставить ребенка? Моего ребенка? Я почти не смею так думать. Моргана исчезает, уходит, унося с собой целые куски моей жизни, моего детства, и я должна принять эту новую боль. Сулящую мне освобождение.
– Эммилу, дочка!
Отец никогда не называл меня так.
– Дочка…
Нет больше застенчивости, зато есть любовь.
Как же я проклинала это место! Как мне хотелось отсюда сбежать! Плуэрнек, затерянная приморская бретонская деревня, вдали от больших городов и великих предназначений, с домишками, прилепившимися друг к другу, и простыми людьми, которые держатся вместе… хорошими людьми, среди которых и моя семья. Вот он, настоящий высший свет. Никогда бы не подумала, что захочу сюда вернуться, что мне понравится смотреть, как дети бегают по мелководью, ныряют в прохладные волны, играют в волейбол и даже в дождь устраивают пикники. В сорок один год ты уже знаешь, на что способна жизнь, знаешь, что счастье – это радость, рассыпанная сотней камушков, которые подбираешь при каждой возможности. Не все эти камушки драгоценны, но попадаются и такие, и нужно уметь их распознать. Только не надо бояться перебирать и выбирать.
Через несколько дней я возвращаюсь к работе. Я веду страницу в социальной сети одной крупной французской ежедневной газеты. Обожаю свою профессию! Обожаю брать интервью у обычных людей, с которыми произошли необычные истории. Я с первой же попытки прошла по конкурсу на факультет журналистики, получив высшие баллы за все… кроме английского. И перебралась в Париж, потому что это единственное место, где я чувствую себя в безопасности. Мне нравится ощущение затерянности среди улиц, я хочу смешаться с толпой и не встречать знакомых лиц. Хочу быть свободной.
– Мама, иди искупайся, в воде так хорошо!
Саймон – красивый парень. Ему двадцать пять лет, он выглядит как местный – крепкий, спортивный. Виржини растила его в Плуэрнеке одна, хотя и ощущала постоянно присутствие в их маленькой семье кое-кого третьего. Потому что Саймон очень похож на своего отца. На отца, встречи с которым он упорно избегает и которого никогда не видел.
Когда Саймону исполнилось двадцать, он попросил меня рассказать ему историю «Хидден-Гроув». Задавать вопросы матери он не хотел… не мог. Я его прекрасно поняла и рассказала обо всем, не задев Виржини ни единым плохим словом; я уже давно справилась с гневом, да и время сделало свое дело. Я описала факты, опустив самые гнусные подробности. Саймона интересовали приговоры, наказания. Его отец получил двадцать один год тюрьмы, так же как Митчел и все остальные мужчины этой семьи. Их освободят в будущем году. Холли приговорили к двадцати годам за соучастие в незаконном лишении свободы, в изнасилованиях и в непредумышленном убийстве. Ева и Лайза получили по двенадцать лет. Сейчас они уже на свободе. Реджинальд и Эйлин, родители Джеймса и Моники, умерли через несколько недель после суда. Вроде бы от горя. Саймон также просил рассказать ему о Льюисе. Он не забыл, что у него был брат; он его не помнит, однако же часто думает о нем. Я собрала все свои радостные воспоминания о Льюисе – их набралось не много – и подарила Саймону. Я никогда не говорила ему, что Джеймс и Моника позволили умереть своему старшему сыну, что не лечили его, исполняя Божью волю и полагая страдание ниспосланным испытанием и духовным очищением.
Каждый новый день мне приходится строить с нуля. Преодолевать последствия жестокости, наркотических кошмаров, изнасилований, всего ужаса этих ста двадцати шести дней в Англии. Я чувствую себя просто выжившей, и мне не за что благодарить Бога.
Я часто думаю об Ирине, Доре, Кристине и Нэле. О моих сестрах по несчастью. На суде я узнала, что Ирина умерла спустя несколько дней после того, как узнала о своей беременности. Она выпала из окна комнаты, нашей комнаты. Ее череп раскололся о плиты террасы. Из суеверных соображений община похоронила ее в саду моих хозяев. Так Джеймс объяснил суду. Я встретилась с родителями Ирины в коридоре Королевского суда и крепко их обняла. Казалось, мы знаем друг друга всю жизнь. Нэла вырастила Эдвидж, к своей великой радости, у себя дома, в Латвии. Она влюбилась, и теперь у ее дочери есть отец. Дори не захотела воспитывать близнецов. Пережитое сломало ее. Она вернулась в Ирландию, и больше я о ней не слышала. Кристина прервала свою беременность. (В Англии еще с 1967 года максимальный срок для аборта больше, чем во Франции: двадцать четыре недели, если беременность угрожает физическому или ментальному здоровью женщины, особенно в случае изнасилования.) Она уехала к себе, в словацкий город Бардейов, и выучилась на ландшафтного дизайнера. Там у нее родился ребенок. Ребенок желанный и любимый.
Я часто представляю себе мою дочь – сейчас ей было бы двадцать два. Я вижу ее – блондинку, такую же как я; она обожает воду и любит далеко заплывать. Выйдя на берег, она ложится на полотенце рядом со мной, надевает наушники и слушает музыку. Я смотрю на нее, переполняясь любовью к своему ребенку.
– Эммилу!
Саймон вырывает меня из моих фантазий, спрашивая, можно ли ему лечь рядом со мной. Я улыбаюсь и говорю «да».
Соседнее место пустует, и это мой выбор.
Я чувствую умиротворение.
У меня все хорошо, я живу в окружении собственных призраков.