Я рядом с гостиной, голоса все яснее:

– Нам надо решаться. Что будем с ними делать?

Узнаю голос Моники. Лайза уверенно отвечает:

– От Виржини нужно избавиться. Она вернулась за Саймоном, нарушила договор. Она слишком опасна…

Ее перебивает другой голос:

– Хорошо, избавимся, но каким образом?

Это Ева? Наступает молчание. Неужели в евангелии от Уайтов предусмотрено убийство, причем убийство умышленное? Как они оправдаются за это перед Богом?

– Кто голосует за устранение проблемы с Виржини?

Это голос Митчела. Мне кажется, я ослышалась! Значит, он взял дело в свои руки. Как страшно!

– Итак, большинство. Я запишу это в книге. Детали обсудим позже.

– А Эммилу? – спрашивает мужской голос.

Митчел отвечает:

– Ее присутствие пробило брешь в нашем единстве, ее тень проникла туда, где может обитать только чистота нашей веры. Мы все ощутили результат этого осквернения. И должны признать этот опыт напоминанием о нашей уязвимости, предупреждением.

Я узнаю тон проповедника – тот самый, из книги исповедей. Уж не Митчел ли автор молитв, евангелист их общины? Куда делся симпатичный сосед с его современными взглядами? Он продолжает:

– Мы не можем ее освободить, она носит вашего ребенка и слишком много знает. Выйдя из резиденции, она подвергнет опасности нашу общину, и в результате мы потеряем потомка. Эммилу надо держать под замком. Свяжем ее, будем по очереди сторожить и присматривать за ней оставшиеся шесть месяцев. Мы обязаны исполнить Божий замысел и довести его до конца. Господь предоставил нам второй шанс, и мы должны доказать, что достойны этого.

Митчел закончил свою проповедь. Он все сказал предельно ясно – прямо как нудный учитель катехизиса. Из них всех он особенно меня пугает.

Я подхожу ближе к центральному месту действия. Каждый шаг дается с трудом. Мне одновременно хочется и узнать, и сбежать, и посмотреть на них, и спрятаться… я хочу все и не хочу ничего. Я наблюдаю за ними в приоткрытую дверь. Они все здесь. Единая крепкая семья, уверенная в своем праве, полная решимости выполнить свое предназначение. Митчел, в серой рубашке, застегнутой до самого подбородка, с суровым выражением лица стоит около телевизора. Холли расположилась рядом с ним, прислонившись к стене. Она решительно сложила руки на груди и больше не кажется жизнерадостной, несмотря на пестроту в одежде. Моника и Джеймс сидят на диване, держась за руки; они у себя дома, поэтому занимают лучшие места. Сегодня они одеты одинаково, в иссиня-черный цвет. Ева устроилась на подлокотнике дивана, она выглядит еще более тощей, чем раньше; одной рукой она машинально приглаживает свои и без того прямые волосы. Джон стоит посреди комнаты – этакий семейный доктор. Дэвид и Лайза притулились бок о бок у эркерного окна, как двое старых облезлых попугайчиков. Подумать только, я всем этим людям завидовала…

У Холли лицо пепельно-серое. Она делает шаг вперед и указывает на Монику.

– Если бы не она, ничего бы этого не было! Это все она! – кричит Холли.

Все замирают. Митчел устремляет на нее холодный взгляд без намека на любовь.

– Это она нарушила договор, отправив Виржини домой. Ревность ослепила ее, она поддалась чувству мести и поставила под угрозу всю семью, лишь бы утолить свою ненависть!

Моника смотрит на нее в упор, надменно и невозмутимо. Впивается злым взглядом прямо в глаза Холли:

– Ревность? Да как ты можешь меня судить? Ты тоже ее испытала. Тебе не понравилось, но выбора не было. И ты давишься ею ежедневно, за каждой трапезой. Ну как, ты сыта, Холли? Нет, конечно, потому что объект твоей страсти и так прикован к тебе цепью на всю жизнь, а это – ревность навеки.

Моника торжествует. Митчел не двигается. Джеймс устало говорит Монике:

– Пожалуйста, веди себя достойно.

Но Монике плевать. Она продолжает:

– Тебе достались объедки, Холли. Бедный Митчел – он любит другую, но получил кузину в качестве, так сказать, утешительного приза. Кузину, неспособную к деторождению. Когда на тебе лежит проклятие…

Митчел делает шаг к Монике. Кажется, гнев в нем копился годами. Однако сейчас он – сплошное разочарование и горе. Он говорит негромко и спокойно:

– Моника, пожалуйста, не береди старую рану.

Но это еще не конец. В дуэли всегда есть проигравший, есть серьезно раненный, есть умирающий. Холли явно хочет ранить и потому объявляет:

– По крайней мере, я не трахаю своего брата.

Это замечание шокирует все семейство Уайт – то ли своей вульгарностью, то ли жестокостью.

Моника улыбается:

– Однако твой Митчел мечтал трахать свою сестру. Но родители выбрали младшего вместо старшего, Джеймса вместо Митчела. Реджинальд и Эйлин, папа и мама, да будет исполнена ваша воля сохранить чистоту нашей семьи!

В конце своего монолога Моника начинает плакать. Стена злобы, которой она отгородилась, рушится. Я помню этот плач: точно так же она рыдала за перегородкой, отделяющей ее комнату от моей. Какой человек способен вынести это безумие? Джеймс и Моника, брат и сестра, соединенные родительской волей. И Митчел, разочарованный старший брат.

Я цепляюсь за стену, чтобы не упасть. Я уже не в состоянии завершить путь, который привел меня сюда. Кому я могу это рассказать? Кто мне поверит?

Митчел говорит Монике:

– Пожалуйста, прояви уважение к моей жене. Когда Льюис заболел, это я проектировал наши дома, это я распланировал и освятил «Хидден-Гроув», это я придумал, как влить новую кровь в наши жилы, и это я спасу наше потомство. Однажды наши родители вернутся к нам. Мы снова будем полностью достойны своего имени и их уважения.

Несчастный любящий сын нашел свою роль в семье, возложил на себя миссию, в которую по-настоящему уверовал. Митчел… Я снова думаю об этимологии его имени, которое мне так нравилось: «Михаэль» на иврите значит «Богоподобный». Митчел, вождь всех ангелов. Отличный компаньон для барбекю, добрый дух резиденции. Парень явно возомнил себя богом. Митчел, вождь всех темных сил. Слово берет Ева, и ее тонкий голосок напоминает птичье щебетание:

– Митчел, неужели ты воображаешь себя добрым самаритянином, спасителем? И сколько нам стоит это спасение? У Дэвида и Лайзы ты тоже вымогаешь деньги? Тридцать, сорок тысяч фунтов за молчание – так-то ты уже много лет защищаешь нашу общину? Джеймс и Моника, вы тоже вносили свою долю наличными? И год от года она все увеличивалась, потому что, мол, хранить тайну становилось все труднее?

Митчел смотрит на Еву. Без тени смущения.