В резиденции совсем нет собак. Это тем более странно, что заводить их вполне в стиле таких людей – людей с деньгами и прислугой, которая все за них делает, оставляя им время для приятной возни с животными. Однако здесь собака мне не встретилась ни разу. Поэтому, услышав лай, я не верю своим ушам. Это не тявканье, а злобный рык, исходящий из широкой, сильной глотки и заставляющий вибрировать челюсть настоящего хищника, охотника. Лай приближается, становится оглушительным – такой шум, думаю я, обязательно должен спровоцировать какую-нибудь вспышку. Я уверена: сейчас что-то произойдет. Я уже три дня лежу в постели, а Джеймс приносит мне еду и стоит на страже у двери моей комнаты. Похоже, он больше не работает. Я схожу с ума от страха. Не представляю для себя иного выхода, кроме как выброситься из окна. Я не видела Монику с тех пор, как на нее напала; наверное, она боится или меня, или реальности. Беременна-то я, а не она. Да, именно так: она непременно должна бояться; ей ведь надо играть беременную женщину в своем красивом доме, где все в белых и бежевых тонах – успокаивающих, беззаботных и столь любимых богачами. Она, конечно, сейчас разлеглась на диване и, слегка задыхаясь, держится за поясницу, представляя, как она родит ребенка. Я вспоминаю фото, где она кокетливо позирует с младенцем на руках. С Саймоном, которого она никогда не рожала, который не рос у нее в животе. Я вспоминаю ее болтовню о выборе имени – ах, она во время беременности заслушивалась дуэтом Саймона и Гарфанкела! Каких только историй она о себе не рассказывала! Но я теперь вижу испуганную Виржини с огромным животом, лежащую в нашей с ней комнате. Хозяйка не спеша пьет чай в своей бежевой кухне, наслаждаясь «The Sound of Silence»[55]. Сейчас полдень, и я уже знаю, что скоро появится поднос с едой. Сэндвич с огурцом, йогурт с клубникой или абрикосом – и давиться нечем, и насладиться нельзя.

На моем этаже происходит какое-то движение: кто-то сбегает по лестнице. Снаружи снова раздается собачий лай. Он доносится из сада. Я встаю и вижу в окно здорового зверя с морщинистой коричневой кожей, настоящего мастодонта. В жизни не видала такой собаки. Она принюхивается к земле и что-то ищет. То ли поиграть хочет, то ли проголодалась… Я в этом не разбираюсь, у меня никогда не было домашнего питомца. У моих родителей не хватило бы на него времени. Это зрелище меня успокаивает. Я смотрю на толстого пса, который бегает по клумбам. Он давит цветочные ростки и красивые маленькие кустики. Такое безобразие меня только радует: наконец-то в этот слишком ухоженный сад вторгается жизнь. Я вижу Монику, которая пытается прогнать зверя, носясь за ним с криком:

– Go, go away – вон, пошел отсюда!

Джеймс присоединяется к ней и в панике спрашивает:

– Откуда он взялся?

Сцена уморительная: ведь это всего лишь собака! Они оба в саду, и меня никто не сторожит. Внизу звонят. Открыть дверь некому. Я тихонько спускаюсь с лестницы. Смотрю в глазок и вижу Кристину. С Саймоном на руках. Удивленная, я открываю дверь. Помощница Митчела и Холли делает шаг назад – она не ожидала меня увидеть. Я не даю ей заговорить и умоляю:

– Позвони моим родителям!

Пишу на стикере номер 02 99 42 88 08 и протягиваю ей. Она говорит безжизненным голосом:

– Ирина в саду.

Я не понимаю. В саду только собака и мои хозяева, которые бегают за ней. Там нет никакой Ирины. Кристина опускает Саймона на пол и слегка задирает свой широкий черный свитер. Под ним виден круглый живот. Она оборачивается.

Моника фурией врывается в гостиную через застекленную дверь сада. Похоже, она совсем не думает об отдыхе. Может, забыла, что «беременна»? Она проносится через весь дом, направляясь к входной двери. На ней лица нет от волнения. Стремительно, словно не заметив, она минует нас троих и, остановившись на пороге, несколько раз повторяет:

– Чья эта собака?!

Мужской голос отвечает:

– Моя. Come on, Ruster, come on! Ко мне, Растер, ко мне!

Моника разворачивается и уходит в дом. Она в ярости. За ее спиной я вижу, как хозяин наклоняется к своей собаке и что-то выхватывает у нее из пасти. Клочок бумаги, веточку? Он бросает это на клумбу и затаскивает пса в свой фургончик с надписью «The Joy of Gardening»[56]. Саймон бежит к Монике. Я пользуюсь этими несколькими секундами неожиданной свободы и торопливо подбираю то, что нашла собака. Это обрывок плотной ткани, клочок толстовки бордового цвета размером с мою ладонь; я кладу его в карман пижамы. Затем быстро возвращаюсь в дом и поднимаюсь к себе в комнату. Закрываю дверь, сажусь на кровать и достаю свою находку. Подношу ее к носу. И резко отшатываюсь: от ткани исходит отвратительная вонь. Это запах прогорклого масла, от которого меня начинает тошнить. Мне кажется, я догадываюсь, что это за вонь. Пахнет, как у моей бабушки: у нее не было холодильника, и потому она оставляла еду на кухонном столе. Каждый вечер прилетали мухи, чтобы поужинать вместе с нами, и это отравляло мне все летние каникулы. Невыносимо.

Пахнет гниющим мясом.

«Ирина в саду».

Я бегу в туалет, меня рвет. Картина перед глазами и смрад так сильны, что моя голова со всего размаху ударяется о фаянс.