Рэп реально смешной, чувак. Но если ты этого не понимаешь, то он напугает тебя до усрачки.
Где-то в середине 1991 года две иконы движения «Черная сила» – прошлая и настоящая, мужская и женская, прогрессивная и националистская – сели за один стол и преломили хлеб. Для Анджелы Дэвис и О’Ши «Айс Кьюба» Джексона этот день оказался полным открытий.
Последние два года выдались для Кьюба чересчур суматошными. После тура, который закончился чем-то вроде полицейского бунта, он вернулся домой, в свою старую детскую комнату. Теперь мама снова заставляла его мыть посуду и выносить мусор [1]. Как-то раз их дом по ошибке обстреляли проезжавшие мимо бандиты [2]. Айс Кьюб задавался вопросом: что же он здесь делает и что сталось с его деньгами?
Straight Outta Compton и Eazy Duz It совокупно были проданы тиражом в три миллиона экземпляров. Тур принес шестьсот пятьдесят тысяч долларов. Кьюб отправился к Джерри Хеллеру поинтересоваться насчет своей доли. Он получил двадцать три тысячи за тур, тридцать две тысячи семьсот за альбом и рекомендацию не лезть не в свое дело. «Джерри Хеллер живет в доме за пять миллионов долларов в Уэстлейке, а я всё еще живу в доме со своей матерью. Джерри водит „корветт“ и „мерседес-бенц“, а у меня „сузуки-сайдкик“, – поделился он с Фрэнком Оуэном. – Джерри зарабатывает все деньги, а я ничего» [3]. Он нанял адвоката и бухгалтера и отправился на Восточное побережье.
Там его привлекла перспектива работы с командой Bomb Squad. «Я просто подумал, что есть только два продюсера, с которыми стоит иметь дело: Дре и Bomb Squad. Если я не могу работать с Дре, значит, пойду к Bomb Squad. Для меня всё было просто», – рассказывает он.
С творческой и философской точки зрения Кьюб чувствовал, что довел идею черного подросткового бунта до логического конца. Он был готов расти, и в Чаке Ди и парнях из S1W он обрел наставников, полных энтузиазма. Они давали ему читать книги и познакомили с «Нацией ислама», а он впитывал новые идеи с жадностью и любопытством, словно младший брат. «До этого я просто плыл по течению, пытаясь заработать денег. Такой была моя жизнь раньше, – говорит Кьюб. – В Нью-Йорке у меня открылись глаза, я увидел совершенно новый мир. И я обрел внутреннюю свободу, чтобы приноровиться к жизни в этом мире».
Работа над альбомом Amerikkka’s Most Wanted завершилась в феврале 1990 года, сразу же после того, как Bomb Squad записали Fear of a Black Planet. Если альбом Public Enemy искрился от внутреннего напряжения, то Most Wanted, напротив, передавал спокойное настроение Кьюба, желающего наконец выдохнуть и идти дальше. Кьюб хотел продемонстрировать полученные навыки и знания, превращая каждый трек в огненный шар, испепеляющий оппонентов.
С полиции и уличных врагов Кьюб переключился на новые цели – панафриканистов и фанатов-прилипал. Однако наиболее ядовито он прошелся по патологически зависимым, что отражало его новые взгляды – национализм в духе Фаррахана.
В Once Upon a Time in the Projects лирический герой, парень из среднего класса, навещает свою девушку в ее муниципальной квартире. Ее нерадивая мать оставила одного из братьев девушки на попечение банды, а другой бегает в грязном подгузнике, пока она варит крэк на кухне. Эта деталь могла показаться забавным скетчем из программы «В живом цвете»[223], но Кьюб не скрывал своего негодования: вот до чего подачки от государства довели нерешительных черных бедняков.
You Can’t Fade Me подливала масла в огонь конфликта с феминистками. В песне рассказывается о желании героя прервать беременность залетевшей от него девушки. Рассказчик представляет, как «пинает суку в живот» и «лезет в шкаф за вешалкой». Девушка описывается как «соседская потаскуха», желающая привязать к себе мужика и стрясти с него побольше денег с помощью ребенка. Песня при этом могла показаться столь же беспощадной и к рассказчику (за исключением концовки, когда герой радостно кудахчет, узнав, что ребенок не от него) – безработному пьянице, который боится прослыть слабаком в глазах своих корешей и больше беспокоится о своем члене, чем о ребенке. Забота только о себе была попыткой героя сохранить остатки самоуважения. Он всего лишь следовал дарвинистской теории естественного отбора: выживает сильнейший. В мире You Can’t Fade Me слабость – удел женщин.
Кьюб придал глубины мужским персонажам, которых он сыграл в своих песнях и на экране. В роли Дарина «Пончика» в фильме Джона Синглтона Ребята с улицы (Boyz N The Hood) Кьюб предстал Каином постиндустриальной эпохи, страдающим от насмешек матери и отсутствия отца. В реальной жизни и у Синглтона, и у Кьюба имелись любящие отцы, с которыми у них были отличные отношения, и тем не менее тема безотцовщины занимала важное место в их творчестве, отражая проблему поколения. Призраки Малкольма Икса, Мартина Лютера Кинга, Банчи[224] и Джорджа Джексона заменили исчезнувших отцов детям своенравного поколения хип-хопа. Детям, которые повзрослели и стали нигилистами.
Теперь Кьюб считал, что поездки на автобусе в Вэлли дали ему важнейший опыт: «Меня всё бесило. Когда я ездил в школу в Вэлли, я видел из окна автобуса, как живут другие кварталы и насколько они отличаются от моего района. Меня это злило. Меня задевала несправедливость» [4]. Кьюба всё больше занимали проблемы расы и поколения, а в его творчестве место гангста-эстетики занял протонационализм.
В заглавном треке преступный антигерой Кьюба вырывается из Южного Централа и отправляется в пригороды, оставленные черными семьдесят лет назад. Он хочет устроить «ниггерское вторжение, стрелять в белых в упор»[225]. Это расплата. Угон – это «по-американски, ведь я Г-А-Н-Г-С-Т-А». Неожиданно на героя нападает полиция. «Я говорил раньше, и я продолжаю стоять на своем, – заключает он. – Каждый цветной ублюдок – в списке самых разыскиваемых»[226]. В словах «цветной ублюдок» была двусмысленность – имелись в виду цвета «Калек» и «Кровавых» или цвет кожи? Это демонстрировало переход Кьюба от голоса своего района к чему-то большему.
Когда он вернулся в Южный Централ для съемок в фильме, он встретил Крейга «Кэма» Миллера – рэпера и бывшего члена банды, который готовился взять себе имя Крейг Икс[227] в комптонской мечети № 54. Также Кьюб познакомился с Халидом Абдулом Мухаммадом, харизматичным лысым смутьяном, основавшим мечеть Мухаммеда № 27. Мухаммад называл себя «террористом от истины и умудренным гангста, боевиком черной истории и городским партизаном». В его мечети не только проводили традиционные религиозные службы, но и призывали банды к миру, что стало примером для мечетей «Нации ислама» по всей стране [5]. Кьюб сбрил свои кудри джери[228] и вступил в «Нацию ислама». Полный новых идей, он был уверен, что его следующий альбом Death Certificate станет шедевром.
Анджела Ивонн Дэвис была интеллектуально одаренным ребенком; она выросла на Юге в семье активистов. Во время учебы в университете Брандейса, где она была одной из немногих афроамериканских студенток, ее поразила речь, произнесенная Малкольмом Иксом. Позже, обучаясь в Германии у Теодора Адорно, Дэвис наткнулась на фотографию «Черных пантер», снятую в залах Ассамблеи Сакраменто. Вернувшись в Южный Централ, она присоединилась к революции. Изучив различные политические организации, Анджела отвергла «Объединенную организацию», сочтя ее антифеминистской, и присоединилась к Студенческому координационному комитету против насилия и к «Черным пантерам». Когда она прочла в газете «Черных пантер» эссе Хьюи Ньютона, призывающего к солидарности с зарождающимся движением за права геев, она убедилась в правильности своего решения.
После убийства Джорджа и Джонатана Джексонов и оправдания Анджелы в суде она стала героиней мирового масштаба и ведущей фигурой движения за права заключенных. Получив работу в Калифорнийском университете в Санта-Круз, Дэвис начала преподавать на кафедре женских и афроамериканских исследований.
Девяностые годы начинались для Дэвис болезненно: в памяти всплывали картины ожесточенной борьбы времен ее юности, однако процесс выживания нынешнего поколения не имел выраженной оппозиционной окраски. Она размышляла: «С одной стороны, сегодняшняя молодежь знает многое об истории, чего так не хватало моему поколению, и это вдохновляет. С другой – это вызывает и беспокойство. Потому что я знаю, что мой образ неизбежно ассоциируется с определенным типом черного национализма, оправдывающим ряд отдельных националистических идей, борьбе с которыми многие из нас посвятили всю свою жизнь» [6].
Дэвис заявляла: «Образ вооруженного черного мужчины сегодня считается „сущностью“ революционной приверженности. Как бы я ни была встревожена этим упрощенным, фаллоцентричным образом, я помню свое собственное впечатление от романтических образов братьев (а иногда и сестер) с оружием. Тогда это подстегивало пойти на полигон и научиться стрелять и ухаживать за оружием не хуже мужчин или даже лучше. Я могу понять молодых людей, которые страстно желают что-то сделать сегодня, но их направляют по ложному пути…» [7]
Перед глазами этих молодых людей всё еще стоял образ Анджелы Ивонн Дэвис с афро на голове, поднявшей вверх свой черный кулак. Однако она двинулась дальше и надеялась чему-то научить молодежь, как и подобает старшим.
Идея усадить рядом Анджелу Дэвис и Айс Кьюба рядом принадлежала агенту по рекламе Лейле Тюрккан. Тюрккан выросла в Верхнем Ист-Сайде в Нью-Йорке и входила в богемную тусовку «парковых», с которыми зависали граффити-райтеры ЗЕФИР и РЕВОЛЬТ. Во время учебы в колледже она стала промоутером Black Uhuru на время их грандиозного тура Red, затем увлеклась сферой рекламы. Тюрккан находилась в постоянном поиске такой работы, где были бы востребованы ее навыки промоушена, обширные контакты в музыкальной индустрии и прогрессивная политическая позиция. Как и Билл Адлер, она была готова к возвышению черного радикального рэпа. После успеха движения «Остановите насилие» она, однако, ощущала, что ситуация вокруг Гриффа из Public Enemy коснулась и ее. В какой-то момент Дэвид Миллс вынудил ее отрицать, что она и Адлер когда-то пытались сделать из участников Public Enemy политиков или общественных активистов. Тюрккан чувствовала, что в случае с Кьюбом ей представился еще один шанс, осталось лишь усадить его рядом с Анджелой Дэвис, чтобы выдать рэпера за наследника традиции черного радикализма.
Интервью было своего рода провокацией, и эта идея пришлась по нраву как Дэвис, так и Кьюбу. Когда они собрались в офисе лейбла Кьюба Street Knowledge[229], у них не было ни малейшего представления о том, куда их может завести эта беседа.
Начнем с того, что Дэвис слышала всего несколько песен из еще не завершенного альбома Кьюба: My Summer Vacation, Us и трек Lord Have Mercy, так и не вошедший в финальную версию альбома. Она не была знакома с Black Korea – песней, которая позже вызвала самые жаркие споры. Иными словами, Анджела вела беседу, находясь в куда менее выгодной позиции, чем Кьюб.
Как и Дэвис, мать Кьюба выросла на Юге. После переезда в Уоттс она жила в атмосфере протестов и даже участвовала в бунтах 1965 года. Кьюб и его мать, хоть и были близки, часто спорили о политике и его текстах. Беседа с Анджелой напоминала Кьюбу разговор с мамой, да и Дэвис добровольно уступала ему в споре, как обычно поступают родители, когда их чадо восторженно переживает период становления собственных взглядов на мир.
Кьюб сидел за стеклянным столом в кресле из черной кожи; стены были увешаны золотыми пластинками в рамках, постерами фильма Ребята с улицы и обложками его альбомов. Перед ним лежали выпуски журналов URB, The Source и The Final Call. Дэвис спросила, что он думает по поводу старшего поколения.
«Когда я смотрю на старших, то не вижу, чтобы они считали, что могут чему-то научиться у молодого поколения. Я пытаюсь говорить своей матери вещи, которые она зачастую попросту не желает слышать, – ответил он. – Сейчас мы проживаем такой момент, когда я слышу, как люди вроде Дерила Гейтса говорят: „Нам необходимо пойти войной на банды“. И я вижу, как многие черные родители аплодируют этому и говорят: „О да, нам надо воевать с бандами“. Но когда членами банд считаются обычные подростки в бейсболках и футболках, выходит, что вы аплодируете войне против своих детей» [8].
Когда беседа перешла от проблем поколений к гендерным проблемам, стало заметно, что Кьюб напрягся.
Айс Кьюб. Черные люди хотят жить как белые, не понимая при этом, что белые сами хотят быть как черные. Поэтому лучшее, что можно сделать, – это уничтожить подобное мышление. Нам нужны черные мужчины, которые не равняются на белых мужчин и не пытаются им подражать.
Анджела. А что насчет женщин? Вы всё говорите про черных мужчин. Я бы хотела услышать, как вы говорите: «Черные мужчины и черные женщины».
Айс Кьюб. Черные люди.
Анджела. Мне кажется, вы часто исключаете из своего мыслительного процесса своих сестер. Если мы не вместе, то мы ни к чему не придем.
Айс Кьюб. Разумеется. Но черный мужчина угнетен.
Анджела. Ну, черная женщина тоже угнетена.
Айс Кьюб. Но черная женщина не может равняться на черного мужчину, пока мы не воспрянем духом.
Анджела. А почему черная женщина должна равняться на черного мужчину? Почему мы не можем смотреть друг на друга на равных?
Айс Кьюб. Если мы будем смотреть друг на друга на равных, у нас будет разделение. Всё будет разделено.
Анджела. Как я уже говорила, я преподаю в окружной тюрьме Сан-Франциско. Многих женщин арестовывают из-за наркотиков. Но для большинства людей они невидимы. Люди говорят о проблеме наркотиков, не упоминая того факта, что большинство потребителей крэка в нашем сообществе – женщины. Поэтому, когда мы говорим о прогрессе в обществе, а мы должны об этом говорить, нам следует вспоминать о наших сестрах, а не только о братьях.
Айс Кьюб. Сестры поддерживали сообщество на плаву.
Анджела. Когда вы говорите о «черном мужчине», я бы хотела услышать и что-то конкретное о черных женщинах. Это убедит меня в том, что вы думаете о своих сестрах, равно как и о братьях.
Айс Кьюб. Я думаю обо всех [9].
Когда Дэвис предположила, что сила заключается в том, чтобы создавать союзы с женщинами, латиноамериканцами, коренными американцами и другими категориями американского населения, Кьюб отнесся к этому с пренебрежением. Он сказал:
– Есть люди, которые борются за интеграцию, но я бы сказал, что нам нужно бороться за равные права. В школах же требуют, чтобы у всех были одинаковые книги, и никто не хочет учиться по «особенной» рваной книге. Это важнее, чем сидеть и есть за одним столиком, – это, конечно, неплохо, но только если у нас уже есть качественная еда.
Дэвис возразила:
– Предположим, мы говорим, что хотим сидеть за одним столом, но мы также хотим иметь право выбирать, что нам есть за этим столом. Вы понимаете, о чем я говорю? Мы хотим, чтобы нас уважали как равных, но также уважали и за наши различия. Я не хочу быть невидимой, если я черная женщина.
Кьюб ответил:
– Да нужно просто объяснить нашим детям, в чем состоит природа рабовладельца, что он всегда будет тебя бить, и неважно, сколько умных книжек ты ему подсунешь, неважно, сколько лидеров отправятся к нему на переговоры. Он останется таким, какой он есть. Нам необходимо понять, что у всего есть естественная энергия.
Затем он процитировал аналогию Фаррахана: «Есть курица, а есть ястреб. Есть муравей, и есть муравьед. Они друг другу враги по природе. Вот что мы должны привить нашим детям» [10].
В мае 1963 года показанные в новостях кадры нападения полиции – с собаками и водометами – на чернокожих протестующих в Бирмингеме повлияли на общественное мнение в ходе дебатов о принятии Закона о гражданских правах. В марте 1991 года две видеозаписи: одна с любительской видеокамеры, другая с камеры наблюдения в магазине – не вызвали хотя бы отдаленно похожей реакции и разговоров об изменении законодательства. Ужас и негодование не получили выхода, и скопившееся напряжение предельно накалило общественную атмосферу.
Воскресной ночью третьего марта пятеро офицеров полиции избили Родни Кинга у входа в парк «Хансен-Дам» в районе Лейквью-Террас. Полицейские гнались за стареньким, потрепанным «хендаем» Кинга, пока тот не остановил машину у парка.
Родни Кинг только что вышел из тюрьмы, где просидел почти год за попытку ограбления магазина, принадлежащего американским корейцам, при помощи монтировки. Он был настолько неумелым вором, что владелец магазина отобрал у него оружие, а потом записал номер его машины, пока Кинг бежал к своему «хендаю». Кинг вышел досрочно за хорошее поведение и устроился работать на стройку.
В то воскресенье Родни позволил себе расслабиться после тяжелой рабочей недели: он выпил солодового ликера 8 Ball и посмотрел с друзьями баскетбольный матч по телевизору. К полуночи он пьяным сел за руль и понесся на максимальной скорости на своем «хендае» в страхе, что его отправят обратно в тюрьму, а его друзья сзади орали, чтобы он остановился.
На видеозаписи Кинг – всего лишь тень, окруженная цветными пятнами униформы в свете полицейских мигалок, автомобильных фар и прожектора «гетто-птицы» – полицейского вертолета, темное нечто, которое полторы минуты отбивают мелькающие дубинки. К тому моменту, когда он простонал: «Пожалуйста, хватит» – и был связан по рукам и ногам, он получил пятьдесят шесть ударов дубинками и ботинками по голове и корпусу. В течение следующих двадцати четырех часов это видео распространилось по всей стране.
Две недели спустя, утром шестнадцатого марта, Сун Джа Ду – американо-кореянка, владевшая магазином Empire Liquor Market Deli в южной части улицы Фигероа в Лос-Анджелесе, – застрелила Латашу Харлинс. Когда Харлинс было девять лет, ее мать застрелили, а убийца отделалась легким наказанием. Тогда Харлинс решила, что станет адвокатом. К девятому классу – с другими девчонками уже не подерешься – Латаша расцвела и стала прелестной девушкой ростом в пять футов и пять дюймов, в которой ее тетя и бабушка не чаяли души.
Харлинс провела ночь накануне шестнадцатого марта у подружки. По дороге домой она решила купить бутылку апельсинового сока к завтраку и зашла в магазин. Положив бутылку в рюкзак, она направилась к кассе, чтобы заплатить за покупку. Ду схватила Харлинс за свитер и закричала: «Ты что, сука, пытаешься украсть мой апельсиновый сок? Это мой апельсиновый сок!» В ответ Харлинс крикнула: «Сука, отпусти меня! Я пытаюсь за него заплатить».
На записи с камеры видеонаблюдения видно, как они вырывают бутылку апельсинового сока друг у друга. Харлинс несколько раз со всей силы ударила Ду, а затем отступила. В этот момент бутылка падает на пол. Ду схватила стул и швырнула его через прилавок в Харлинс. Девушка увернулась и наклонилась, чтобы поднять бутылку. Она поставила ее на прилавок, но Ду, смахнув эту бутылку, достала пистолет. Харлинс развернулась к выходу, собираясь уйти. В этот момент Ду подняла пистолет и прицелилась в Харлинс. Девушка вздрогнула и тут же упала. Всё это произошло меньше чем за минуту.
Хрупкая Ду часто болела. Ее единственным утешением в жизни была пресвитерианская церковь местной американо-корейской общины. Время в винном магазине тянулось медленно; Ду страдала от мигрени. Незадолго до трагедии на ее сына Джозефа на улице напали бандиты из «Калек с Мейн-стрит»; их было больше десяти человек. Теперь некоторые из них находились под арестом, а магазин ненадолго закрывали из опасений, что оставшиеся на воле участники банды придут мстить за товарищей. Это было не первое закрытие магазина: его приходилось закрывать уже более тридцати раз, в том числе и в прошлую субботу. Накануне муж Ду – бывший полковник корейской армии – проработал две смены подряд, и поэтому, когда в магазин вошла Латаша Харлинс, за прилавком стояла Сун Джа Ду.
В глазах многих афроамериканцев семья Ду были азиатскими саквояжниками[230]. На самом деле многие винные магазины, купленные американцами азиатского происхождения в этом районе, были проданы им афроамериканцами, которые, в свою очередь, выкупили их у владельцев-евреев после беспорядков в Уоттсе. Эта тенденция усилилась в 1978 году, когда цены на спиртные напитки перестали регулироваться, а прибыль резко упала. Многие черные владельцы были рады выйти из бизнеса, а продать магазин корейским иммигрантам вдвое дороже, чем черные успели в него вложить, почиталось за счастье. «Семь дней в неделю, двадцать часов в день, без отпусков, плюс воровство. «Это рабский труд, – говорил один афроамериканец, продававший магазин. – Я бы не стал покупать винный магазин еще раз» [11].
Еще большей проблемой было то, что винные лавки оказались плохой заменой продуктовым магазинам. После 1965 года в этом районе заново открылись лишь немногие супермаркеты, а новых появилось еще меньше. У компании Vons было три сотни магазинов в регионе, но всего два в Южном Централе [12]. Что еще хуже, исследования показывали, что супермаркеты в Южном Централе являлись наиболее дорогими в округе: товары в них стоили на двадцать–тридцать процентов дороже, чем в пригородах [13]. Политики ничего не предпринимали, чтобы улучшить ситуацию. Казалось, они считали, что алкоголь для жителей внутренних городов куда важнее еды. Предприниматели-иммигранты, владевшие винными магазинами, не могли удовлетворить спрос людей на то, в чем они действительно нуждались. Однако они хоть отчасти, но всё же заполняли пустовавшую нишу.
Их не любили, и они становились легкой добычей для местных бандитов. В 1986 году, после того как в течение одного кровавого месяца были убиты четверо корейских торговцев, афроамериканские и американо-корейские лидеры движения за гражданские права сформировали Черно-корейский альянс. Они хотели наладить диалог в обществе с помощью молодежных программ по культурному обмену между черной и корейской церквями. Однако эти программы были не в силах предотвратить случившийся в 1989 году бойкот магазина Swap Meet в Слосоне. Когда в 1991 году по Лос-Анджелесу тяжело ударила бушевская рецессия, уничтожившая триста тысяч рабочих мест, начались разбои, в ходе которых одиннадцать американо-корейских торговцев были убиты и еще четырнадцать получили серьезные ранения.
Ведущие средства массовой информации по большей части игнорировали эти убийства, но видеозапись конфликта Харлинс и Ду, закончившегося убийством, поставила крест на дальнейших попытках выстроить диалог. Чернокожие и американо-корейские лидеры борьбы за гражданские права умоляли свои общины не реагировать слишком остро, однако дальнейшие события окончательно раскачали лодку: ситуация вышла из-под контроля.
Кто настоящий враг? У каждого был свой ответ. Обри писал в Los Angeles Sentinel: «Так называемая черно-корейская проблема отражает скрытое разочарование обоих сообществ. И эта проблема касается не только чернокожих и корейцев; ее источник – многовековая история расизма и структура страны, которая способствует социальному и экономическому неравенству и оставляет жертв самим искать пути решения» [14].
С другой стороны, лидер организации «Крестовый поход Братства» из Южного Централа Дэнни Бейквелл сообщил прессе, что черные устали от корейцев, которые не берут черных на работу, но тянут деньги из их сообщества, и поспешно добавил, что выступает против всех торговцев, которые неуважительно относятся к черным, – не только корейцев.
Однако лидеры латиноамериканских и азиатских общин ему не поверили. До этого Бейквелл возглавил черный протест против строек, где были заняты в основном латиноамериканские рабочие, а когда владелец магазина Chung’s Liquor Store, кореец по происхождению, застрелил афроамериканца, предположительно пытавшегося совершить ограбление, Бейквелл организовал бойкот, продлившийся сто десять дней. Возле пустующего магазина раздавались крики протестующих: «Проваливайте обратно в Корею!» [15]
Бойкот вскоре распространился и на другие магазины, где постоянно вспыхивали стычки между американо-корейскими владельцами и чернокожими покупателями. В августе Chung’s, Empire и другие принадлежащие корейцам магазины забросали зажигательными бомбами. В конце концов в начале октября Бейквеллу удалось заключить сделку, вынудив владельца Chung’s продать магазин одному чернокожему инвестору.
Большинство экспертов описывали этот кризис с расовых (как столкновение двух несовместимых культур) или классовых (как борьбу между корейскими предпринимателями и чернокожими, живущими на социальные пособия) позиций. Это были надуманные интерпретации, основанные на пустых стереотипах. По мнению Кёна Вон Ли, ведущего азиатско-американского журналиста и издателя The Korea Times, средства массовой информации, которые транслировали видеозапись с убийством Харлинс столь же часто, как и выступление Мартина Лютера Кинга в свое время, обслуживали нужды «расовой войны, где американо-корейские новобранцы оказались козлами отпущения, на которых удобно возложить вину за структурную и расовую несправедливость, отравляющую жизнь в центральной части Лос-Анджелеса».
Он писал: «Расовые инциденты, особенно с участием корейцев, раздувались на беспощадном медиарынке Лос-Анджелеса ради телевизионных рейтингов. После каждого упоминания „черно-корейского конфликта“ в заголовках или цитируемых в СМИ речах политиков смертоносный град пуль и коктейлей Молотова обрушивался на корейских торговцев». Годы упорных усилий по укреплению отношений между афроамериканцами и американскими корейцами пошли прахом из-за разжигающих ненависть новостных сводок, в которых, по словам Ли, была заложена «выигрышная формула расы, преступности и насилия» [16].
На пресс-конференции, целью которой было осудить насилие в отношении владельцев магазинов, американо-корейские лидеры борьбы за гражданские права и лидеры бизнеса удержались от соблазна перевести стрелки на афроамериканцев. «Культурная разница существует, но в самом сердце так называемого расового конфликта лежит изматывающая экономическая борьба, – сказал президент Американо-корейской коалиции Гари Ким. – Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы утверждать, что американцы корейского происхождения страдают от такого же угнетения, что и афроамериканцы, и не для того, чтобы выяснять, кто из нас угнетен больше. И всё же отмечу, что мы во многом сталкиваемся с теми же проблемами, что и черные» [17].
Американские корейцы просили афроамериканцев взглянуть на ситуацию беспристрастно: «Когда корейцы и чернокожие замешаны в преступлении и у нас есть чернокожая жертва, это почти гарантированно будет расценено как инцидент на расовой почве, – сказал Ким. – Когда же речь идет о корейской жертве, нам говорят, что расизм тут ни при чем. Я не думаю, что это честная игра» [18].
Через две недели после пресс-конференции вышел альбом Death Certificate.
Альбом вышел в период затишья перед бурей, которая разразилась двадцать девятого апреля 1992 года. Тогда заголовки ничего не значили, имена и даты были перегружены символами, а вопросов было больше, чем ответов. Время застыло в ожидании, когда шумный двадцатидвухлетний парень, не стесняющийся в выражениях, попытается во всем разобраться.
Если альбом Nation of Millions ознаменовал смерть эпохи борьбы за гражданские права, то Death Certificate стал танцем на ее могиле. Кьюб по-прежнему нарушал все правила приличия с грубым весельем анархиста. Сыграв определяющую роль в становлении гангста-эстетики, теперь он пытался нащупать политику гангстацентризма; он предпринял, вероятно, самую ярую попытку наладить диалог с молодыми бойцами Южного Централа с тех самых пор, как Банчи Картер ушел из «Слосонс» к «Черным пантерам». На обложке альбома Кьюб стоит рядом с белым телом на каталке, накрытым флагом, с биркой «ДЯДЯ СЭМ», прикрепленной к пальцу ступни. Часть под названием The Death Side – «Сторона смерти» – была «зеркальным отражением того, где мы находимся в данный момент». Сторона The Life Side – «Сторона жизни» – представляла «направление, в котором нужно двигаться».
Теперь Кьюб был уверен, что знает правду как «уличного ниггера», так и сознательного черного, и занял позицию посередине. На обратной стороне конверта пластинки он стоит между парнями из Lench Mob, разрозненными, неорганизованными и смотрящими в разные стороны, ожидая нападения, и братьями из «Плода ислама», чьи стройные ряды демонстрировали готовность к войне. Сам Кьюб читает номер газеты The Final Call с заголовком:
«ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ, ИЛИ ПОГИБНЕТЕ».
За исключением Lench Mob и «Нации ислама», все остальные: белые, черная буржуазия, женщины, геи, бандиты, наркоторговцы, корейские лавочники, японские капиталисты, американская армия, президент Буш, Дерил Гейтс, Джесси Джексон, Джерри Хеллер, ЭмСи Рен, Доктор Дре, Изи И – список можно продолжить – казалось, были врагами. Кьюб будто снял прицел Public Enemy с молодого чернокожего мужчины и наводил пушку на всех и каждого.
На «Стороне смерти» тот же рэпер, который некогда приговорил панафриканистов фразой «Отправьте их за моря – они будут молить вернуться»[231], теперь выступал полемистом, помещающим рассказы об уличном барыжничестве в контекст национальной политики. В треке A Bird in the Hand герой Кьюба – торговец крэком – негодовал поверх угрюмого семпла, взятого из Chains and Things, размышления Би Би Кинга о рабстве: «Должен я продать гору крэка за приличное жилье и чтоб голым не ходить? Или дождаться должен помощи от Буша, Джесси Джексона и его радужной организации?»[232] «К черту верить и надеяться. На этих улицах „лучшим другом человека“ был пистолет», – говорил Кьюб в композиции Man’s Best Friend.
В своих захватывающих (и часто забавных) моральных притчах Кьюб подталкивал героев альбома Amerikkka’s Most Wanted к их печальному финалу. В My Summer Vacation рассказчик перенес свой бандитский агрессивный крэк-бизнес в Сент-Луис. «Некоторые из них даже смотрят на нас снизу вверх, носят наши цвета и базарят о делах банд, демонстрируют любовь и умирают за улицу, о которой даже не слыхали»[233], – размышлял персонаж Кьюба.
В конце песни друг героя погибает от рук местных бандитов, а сам он отправляется в тюрьму на пожизненный срок. «Это нелегальный бизнес, ниггеры всё еще не могут держаться вместе»[234], – читал Кьюб, словно это была эпитафия его героя. Песня заканчивалась кровавой облавой, которую копы устроили на улицах. Кьюб с ног на голову переворачивал реальные обвинения ФБР, с которыми столкнулся во время тура с NWA, и хитро комментировал продвижение гангста-шика в массы. Это был своего рода урок: объединяйся или погибни.
Похотливый герой из Once Upon a Time in the Projects из предыдущего альбома вернулся в песне Givin’ Up the Nappy Dugout, чтобы нанести визит девушке из пригорода. Когда он сталкивается с ее черным папашей, он с удовольствием и в красках рассказывает ему, что он и члены его крю делали с его дочерью. В Look Who’s Burnin’ герой расплачивается за свою похоть в бесплатной клинике, но, когда замечает там девчонку, которая злословила в его адрес и предпочла ему парня из колледжа, он смеется над тем, что вместо воображаемых денег она заработала инфекцию, передающуюся половым путем. Среди врагов Кьюба теперь были и предатели расы, особенно те, кто предал свои гетто-корни.
Кьюб развил образ наркодилера, лишив его гламурности, но добавив упорства, а неизбежно кровавый финал его истории усилил красноречивыми деталями. В Alive on Arrival мелкого барыгу из A Bird in the Hand подстрелили на углу улицы, когда тот попытался продать свой товар. В госпитале Кинга/Дрю отделение неотложной помощи переполнено, как зал ожидания окружной тюрьмы, и хотя барыга истекает кровью, он гораздо больше интересует полицию Лос-Анджелеса, чем врачей. «Я не граблю, я качаю классными рифмами, – снова возражает он, прежде чем иронично добавить: – И я жертва преступлений на районе»[235]. Персонаж умирает, так и не дождавшись помощи. Песня обвиняла как бесчеловечную систему здравоохранения, так и нигилизм наркоторговцев.
The Death Side заканчивалась словами доктора Халида Абдула Мухаммада. «Посмотри чертовому белому человеку в его холодные голубые глаза. Дьявол, даже не пытайся. Дети Бебе, мы не умираем, мы размножаемся, – произносил Мухаммад, превращая лозунг „Калек“ в призыв к солидарности. – Вы слышали „Сторону смерти“, откройте черные глаза, чтобы возродиться, воскреснуть и подняться»[236].
В The Life Side Кьюб возвращался к темам «стороны смерти», используя откровенно националистическую критику. I Wanna Kill Sam, написанная в разгар войны в Персидском заливе, вгрызалась в тему вербовки в армию, сравнивая Соединенные Штаты с ненасытным рабовладельцем. True to the Game осуждала продажных чернокожих: «Пытаетесь быть ровней белым и евреям, но спросите себя, на кого равняются они?»[237] Doin’ Dumb Shit и Us были наиболее личными и откровенными и давали слушателям возможность правильно интерпретировать истории, рассказанные на «стороне смерти». Песня Us была больше похожа на манифест, чем все остальные треки Кьюба. В ней он порицал чернокожее сообщество за его разобщенность, приземленность, насилие, лень и снисходительность.
На запись Colorblind, трека о разбое, Кьюб пригласил целую команду повидавших жизнь рэперов. Для этих сыновей выходцев с Юга, некогда полных оптимизма, диджей Пух (DJ Pooh) и команда Boogiemen засемплировали крайне уместный в данном случае новоорлеанский трек – Pungee группы The Meters. Кьюб оставался верен своему посланию, зачитав куплет, в котором он отказывался участвовать в потасовке, назревающей на улице возле светофора. Рядом с другими рэперами: Дабом-Си, Кулио, Кэмом, Трэтом и Кингом Ти – Кьюб выглядел Джесси Джексоном.
«Ниггеры на районе не изменились, – читал Кинг Ти. – И я наконец-то понял, что мы не в одной банде»[238]. Трэт был настроен еще более пессимистично. «Килла Кали – штат, в котором убивают за цвет одежды, потому что братья не понимают, в чем смысл, – читал он. – Но всякий ниггер на моем районе не может остановиться, не остановится и не останавливается»[239]. Здесь же звучал и знаменитый слоган «Калек», а цинизм установки «беру свое, пока могу» заглушал идеализм Кьюба.
Гангста-центризм Кьюба исходил из того, что нужно быть жестче жесткого, что сама жизнь – фронт вечной войны. Из всех ошибок Кьюба: игнорирования истории, виктимизации женщин и геев и позиции «мы против всего мира», лишь создающей новых врагов, – самой фатальной была его неспособность представить более твердую и убедительную альтернативу трагическому осколку мудрости от «Калек».
Анджела Дэвис спросила Кьюба, кто, по его мнению, составляет его аудиторию:
– Многие люди полагают, что, когда вы читаете рэп, ваши слова отражают ваши собственные убеждения и ценности. Например, когда вы говорите о суках и шлюхах, предполагается, что вы верите в то, что женщины – суки и шлюхи. Вы полагаете, что именно так разговаривают в определенных кругах черного сообщества?
– Конечно, – ответил Кьюб. – Люди, которые говорят, что Айс Кьюб считает всех женщин суками и шлюхами, не слушают мои тексты. Они не вникают в описываемые в них ситуации. По сути, не слышат. Я не думаю, что они продираются дальше ругательств. Родители говорят: «Ох-ох, я не могу это слышать». Но мы научились этому от наших родителей, мы слышали это по телевидению. Это же не новость, не вчера появилось.
– Что вы думаете по поводу всех попыток, предпринимаемых в течение долгих лет, изменить язык, который мы используем, чтобы обращаться к себе – к черным людям, и в особенности к черным женщинам? – спросила Дэвис. – Что, по вашему мнению, чувствуют прогрессивные афроамериканцы моего поколения, когда мы вновь слышим, в особенности в хип-хоп-культуре: «Ниггер, ниггер, ниггер»… Как вы думаете, как реагируют на слово «сука» черные феминистки, такие, как я, и более молодые?
Айс Кьюб уклонился от ответа:
– Мы проделали долгий путь, начиная с шестидесятых и даже раньше, но всё еще не добились того, что нам нужно. Мы, как и раньше, должны думать о куске хлеба. Язык улиц – это единственный язык, на котором я могу разговаривать с улицами [19].
Беседа между Дэвис и Кьюбом продемонстрировала не только гендерные и поколенческие различия, но также классовые и образовательные. Годы становления Дэвис в Калифорнии пришлись на конец 1960-х, когда «Черные пантеры» призывали угнетенные народы выступить единым фронтом, а Фронт освобождения третьего мира запускал движение в поддержку программ этнических исследований в штате Сан-Франциско и Калифорнийском университете Беркли. Тогда цветные студенты были еще редкостью, поэтому для них было естественно проявлять расовую солидарность вопреки межклассовым противоречиям.
Спустя двадцать лет политика позитивной дискриминации превратила кампусы государственных университетов Калифорнии в самые этнически разнообразные кампусы в стране, отражая масштабные демографические изменения, которые претерпел штат в целом. Однако в университетах среди чернокожих, латиноамериканцев и индейцев всё еще сохранялась экономическая сегрегация: студентам из среднего класса удавалось пройти в Калифорнийский университет с его строгим и жестким отбором, а студенты из рабочего класса поступали в государственные университеты штата и муниципальные колледжи. Квоты, выделяемые для цветных студентов, также казались недостаточными: в некоторых кампусах Калифорнийского университета черные и латиноамериканские студенты составляли менее половины учащихся. Резкое повышение платы за обучение, вызванное бюджетным кризисом штата, и растущее недовольство позитивной дискриминацией среди черных неоконсерваторов во главе с Уордом Коннели, привели к окончанию золотой эры доступности.
Пока видные черные лидеры, такие как мэр Лос-Анджелеса Том Брэдли и спикер законодательного собрания штата Вилли Браун, находились у власти, многие афроамериканцы Калифорнии чувствовали, что теряют экономические, политические и социальные возможности в пользу чиканос, латиноамериканцев и американцев азиатского происхождения. С точки зрения статистики всё так и происходило. В течение 1980-х годов семьдесят пять тысяч черных представителей среднего класса покинули Южный Централ и Комптон, переселившись в Сан-Бернардино и Риверсайд. Они перебирались в города Нового Юга; ослепительная Атланта стала их Меккой. Во внутренних городах им на смену пришли волны новых иммигрантов. В 1965 году доля черных в этой области составила восемьдесят один процент. К 1991 году каждый третий житель Южного Централа был приезжим, а латиноамериканцев стало едва ли не больше, чем черных.
Белые, разумеется, уже давно покинули Боттомс – физически, экономически и эмоционально. Когда цветные сообщества бились за право на работу и образование, а также за более широкую репрезентацию в обществе, это было похоже на борьбу за крошки с хозяйского стола. Со временем эти склоки перерастут в межрасовое насилие – такова была трагическая очевидность.
Получившая образование в колледже афроамериканская элита из среднего класса, радостно принимавшая «радужные» лозунги[240], теперь ощущала болезненную двойственность своего положения. Это был не тот мир, за который они боролись. Что касается остальных, то у них нарастало ощущение потери контроля, усиленное чувством, что они оказались в западне.
Название одной из любимых книг Чака Ди – сборника эссе поэта и писателя поколения «Черной силы» Хаки Мадхубути – представляло собой провокационный вопрос: «Черные мужчины: устаревшие, одинокие, опасные?» (Black Men: Obsolete, Single, Dangerous?). Кьюб при помощи Чака Ди начал отвечать на этот вопрос в треке Endangered Species из альбома Amerikkka’s Most Wanted. В Death Certificate давал полный ответ, исполненный острого страха перемен и утраты собственной идентичности.
Для Кьюба эти страхи олицетворяли пожилые иммигранты-предприниматели азиатского происхождения, отличавшиеся от молодого черного мужчины и расой, и классовой принадлежностью, и поколенчески. В гангста-центричной картине мира Южный Централ всё больше представал Черной Кореей.
Напряжение между афроамериканцами и американцами азиатского происхождения было важным подтекстом Death Certificate. В Us Кьюб призывал к расовой солидарности в ответ на «япошек, прибирающих к рукам каждое пустое помещение на районе, чтоб открыть там лавку и продавать товары»[241]. Эти строчки вызывали в голове образ из фильма Джона Синглтона Ребята с улицы – рекламный щит «Продажа недвижимости от Сеула для Сеула». В Horny Lil’ Devil – треке чернокожих мужчин о кастрации – Кьюб начал с метафорической расправы над «дьяволами» – белыми, домогавшимися чернокожих женщин, расистами и «педиками» – и закончил избиением «япошки», владельца магазинчика на углу. Black Korea стала яростной кульминацией альбома.
В фильме Спайка Ли Делай как надо американец корейского происхождения Сонни спасает свой магазин от поджога, утверждая, что он тоже черный. В Black Korea Кьюб фокусируется на зарождении этого конфликта, проводя параллель между персонажем Радио Рахима, пытавшимся купить двадцать батареек для своего бумбокса («„Ди“, мазафака, батарейки типа „ди“!»), и собственным героем, зашедшим в магазин за бутылкой солодового ликера. Когда начинает громыхать музыка, Кьюб бросает вызов двум «узкоглазым, трясущимся над каждой копейкой» владельцам магазина, которые с опаской следят за ним, пока он расхаживает по их магазину. Кьюб поворачивается к женщине за кассой и рявкает: «Сука, у меня есть работа!» В бридже песни, когда друзья начинают активно выступать в его поддержку, в магазине завязывается перепалка.
К этому моменту от сцены, которую Спайк Ли задумывал как юмористическую, остался лишь грубый расовый конфликт. Затем в дело вступает бас, и песня устремляется к финалу. Кьюб бросает угрозу: «Не ходи за мной по своему дикому мелкому рынку, иначе твоя мелкая жопа, от которой несет чоп-суи[242], получит общенациональный бойкот»[243]. В последнем дерзком жесте он поднимает проблему расового возмездия: «Уважай черный кулак. Или мы поджарим твой магазин до хрустящей корочки! Мы займемся тобой, и тебе не превратить гетто в Черную Корею»[244]. Последнее слово остается за владельцем магазина Сонни: «Пошел ты на хуй сам»[245].
Вся сцена занимает в песне чуть меньше минуты.
Ни один предыдущий рэп-альбом не вызывал столько споров, как Death Certificate. Престижные журналы, которые редко чувствовали себя обязанными комментировать «низкую» культуру, ухватились за него как за пример развращенности рэпа. В редакционной статье журнал The Economist писал о «ритмически покорных рэперах», вызывая в памяти статьи Теодора Адорно, который называл джаз проявлением неофашизма в культуре. «Рэп, как и рок, продает протест, – заявлялось в статье. – К сожалению, немногие фанаты различают „бунтарское“ и „реакционное“» [20]. В The New Republic Дэвид Самуэлс развил эту абсурдную логику, находящуюся за гранью здравого смысла, сравнив прослушивание альбома с убийством: «Потребление такого рода расистских стереотипов, жестокости по отношению к женщинам или даже воодушевляющих трибьютов доктору Мартину Лютеру Кингу носит особенно развращающий характер. Ценности, которые оно прививает, находят свое окончательное выражение в легкости, с которой молодые черные мужчины убивают друг друга: в фильмах, на записях и на улицах больших и малых городов по всей стране» [21].
Спустя три недели после релиза споры внезапно разгорелись с новой силой. В журнале Billboard редактор Тимоти Уайт призвал сети музыкальных магазинов бойкотировать пластинку: «Открытая поддержка насилия, направленного против корейцев, евреев и других белых, перешла черту, отделяющую искусство от пропаганды преступности» [22]. Для отраслевого журнала, который, как правило, избегал споров о художественной ценности и содержании текстов, этот редакционный журнал был чем-то из ряда вон выходящим. Death Certificate остается единственным альбомом в истории, когда-либо подвергавшимся подобному осуждению со стороны Billboard.
Старший редактор The Source Джеймс Бернард встал на сторону Айс Кьюба: «Да, Айс Кьюб очень зол, и он выражает эту злость в грубых, прямых и недвусмысленных выражениях. Но источник его злобы весьма реален. Многие в черном сообществе, в особенности в родном для Кьюба Лос-Анджелесе, в связи с избиением Родни Кинга и недавним убийством молодой черной девочки корейской продавщицей ощущают, что на чернокожих открыт сезон охоты» [23]. Бернард и другие афроамериканские фанаты восприняли взрывную концовку Black Korea как сказочное разрешение проблемы.
Айс Кьюб отмечал, что его песня была…
…вдохновлена повседневной жизнью черного сообщества рядом с корейцами. Их неприязнь взаимна. Корейцы активно ведут бизнес в черных районах. Убийство [Харлинс] – всего лишь доказательство наличия проблемы, еще один пример неуважения по отношению к чернокожим людям. Вы заходите в их магазины, а они думают, что вы собираетесь что-то у них украсть. В магазине они ходят за вами по пятам, как будто вы преступник. Они говорят: «Покупай или убирайся». Если с вами этого не происходило, то вы понятия не имеете, насколько это плохо, когда кто-то заставляет вас чувствовать себя преступником, хотя вы просто пришли в магазин и не сделали ничего дурного [24].
Он добавил: «Black Korea отражает настроения людей и ситуацию в кварталах» [25]. Опрос по поводу расовых настроений в Лос-Анджелесе, проведенный Калифорнийским университетом в самом мегаполисе до и сразу после апрельского восстания, подтверждал его тезис: более сорока одного процента чернокожих и сорок восемь процентов азиатов считали, что они с трудом уживаются друг с другом. После беспорядков черные стали относиться к азиатам хуже, а те, в свою очередь, тоже не испытывали особенной любви к своим чернокожим соседям [26].
Из всех статей, написанных по поводу Black Korea и Death Certificate, самой взвешенной и пронзительной оказалась статья молодого Донга Су, представителя поколения хип-хопа и сына американо-корейского владельца магазина. В редакционной статье для Asian Week он сообщил, что пишет, потому что хочет «перейти от проблемы цензуры и стереотипного представления о рэпе как об агрессивном явлении к решению основной проблемы»:
Несколько лет назад известный радиоведущий из Филадельфии, где моя семья владеет небольшим магазинчиком на углу в преимущественно афроамериканском районе, уже говорил нечто подобное. Я ясно помню его предупреждение: если корейцы не будут уважать черных, в них полетят коктейли Молотова… По сравнению с американцами корейского происхождения афроамериканцы составляют численное и политическое большинство. Айс Кьюб не осознает, что как член большинства он обладает реально большей властью, чем корейцы [27].
Накануне выхода альбома, который состоялся тридцать первого октября 1991 года, предзаказ на Death Certificate составлял более миллиона экземпляров, что сделало его хитом еще до релиза, – а после выхода альбом сразу встретил бойкот.
Первого ноября Центр Симона Визенталя призвал четыре крупные розничные сети, торговавшие записями, бойкотировать альбом, назвав его «культурным коктейлем Молотова» и «реальной угрозой» [28]. В частности, Центр посчитал антисемитскими три строчки в треке No Vaseline, направленные непосредственно в адрес Джерри Хеллера: «Ты позволяешь еврею разрушить мою крю»[246], «Вы не можете быть крю, Niggas 4 Life, если позволяете еврею говорить вам, что делать»[247] и «Избавиться от этого дьявола реально просто: всади ему пулю в висок»[248].
Два дня спустя Коалиция американцев корейского происхождения провела собственную пресс-конференцию и по ее итогам опубликовала заявление, подписанное «Радужной коалицией», состоящей из организаций, борющихся за гражданские права: Лигой японо-американских граждан, Городской лигой Лос-Анджелеса, Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения, Мексикано-американским фондом правовой защиты и образования и Конференцией христианских лидеров Юга. Организация «Ангелы-хранители» начала пикетировать нью-йоркские и лос-анджелесские магазины, продававшие альбом. К бойкоту также присоединились корейские розничные торговцы и сеть Camelot Music [29].
«В сознании американцев корейского происхождения всё это является частью угнетения и несправедливости, с которой мы сталкиваемся. Нас презирают и с нами никогда не считаются, нас никто не слушает, нас постоянно воспринимают через искаженные образы в СМИ, – заявил исполнительный директор „Ангелов-хранителей“ Джерри Ю. – На самом деле мы не боремся с Айс Кьюбом. Всё, что мы пытаемся сделать, это добиться того, чтобы он понял наши опасения и ответил на них».
Однако альбом был продан тиражом более полутора миллионов экземпляров. Возможно, как хвастался Айс Кьюб, он был «не тем ниггером, на которого можно залупаться»[249]. За месяц до этого Сун Чжа Ду была осуждена за умышленное убийство Латаши Харлинс. Во время ожидания приговора Ду корейско-американские лидеры опасались бунта и беспокоились по поводу роста расового напряжения. Они решили, что им необходимо выступить против Black Korea. Исполнительный директор Корейско-американской ассоциации бакалейщиков (КААБ) Юми Джанг-Парк сказала: «Это вопрос жизни и смерти. Что, если кто-нибудь послушает песню и начнет жечь наши магазины?» [30]
Однако корейско-американские активисты не смогли донести свое послание до прессы. Entertainment Tonight взяли получасовое интервью у Ю по поводу бойкота, однако по телевидению показали лишь небольшой отрывок, где Джерри зачитывал отрывки из текста Black Korea. Зато показали раввина Абрахама Купера из Центра Симона Визенталя, который бо́льшую часть эфирного времени объяснял суть бойкота. Для корейско-американских лидеров было очевидно, что им придется попробовать иную тактику. В КААБ решили ударить по самому больному месту Кьюба.
В 1987 году McKenzie River Corporation из Сан-Франциско представила новый солодовый ликер в бутыли объемом сорок унций, St. Ides, чтобы составить конкуренцию бренду Pabst Olde English 800, более известному как 8 Ball. Вскоре McKenzie River и Pabst начали разборки друг с другом, как Coca-Cola и Pepsi, основным полем их битвы стали кварталы внутреннего города Лос-Анджелеса.
Никому не было дела до вкуса солодового ликера, единственное, что всех волновало, – как быстро можно им накидаться. Основным преимуществом пива St. Ides были восемь градусов алкоголя по сравнению с шестью у 8 Ball и тремя с половиной у обычного пива. Но как все-таки заставить потребителя покупать именно St. Ides?
В 1988 году представители McKenzie River Corporation обратились к музыкальному директору радиостанции KDAY Грегу Маку и к диджею Пуху с просьбой найти рэперов, которые бы согласились записать минутный рекламный трек. Одним из первых диджей Пух позвал Кинга Ти, и они возродили старую уличную классику Миксмастера Спейда под названием Do You Want to Go to the Liquor Store. Раким, EPMD, Йо-Йо, The Geto Boys и многие другие записали рекламный трек Crooked I. Это были хорошие деньги: по словам Кинга Ти, он заработал пятьдесят тысяч баксов и неограниченный запас пива St. Ides. Когда возбужденные слушатели стали заказывать рекламные треки чаще, чем песни из регулярного плей-листа KDAY, McKenzie River поняли, что их маркетинговый план побеждает. В 1990 году они заполучили черного мусульманина Айс Кьюба в качестве своего амбассадора. К моменту выхода Death Certificate St. Ides был самым любимым солодовым ликером на районе.
В одной лишь Южной Калифорнии КААБ представляла три с половиной тысячи магазинов и насчитывала двадцать тысяч членов, продававших товаров на два миллиарда долларов ежегодно, и контролировала примерно семь процентов национального рынка. КААБ потребовала, чтобы McKenzie River Corporation удалила все рекламные материалы и ролики с участием Айс Кьюба. Седьмого ноября переговоры зашли в тупик.
McKenzie River отклонила требования КААБ, заявив, что их маленькая компания не справится с финансовым ущербом от разрыва контракта с Кьюбом. КААБ распорядилась, чтобы магазины, входившие в ассоциацию, вернули непроданные партии ликера и прекратили его заказывать. Президент КААБ Ян Ил Ким со страниц The Korea Times выразил сочувствие McKenzie River, но подчеркнул, что компания выбрала сотрудничество не с тем рэпером [31].
На пике бойкота его соблюдали от пяти до шести тысяч магазинов в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Окленде, Сан-Хосе, Сиэтле, Такоме, Портленде, Филадельфии, Балтиморе, Ричмонде и Вашингтоне [32]. Шестнадцатого ноября McKenzie River наконец-то подчинилась требованиям КААБ, прекратив использование всех рекламных материалов с Кьюбом, и приняла решение не нанимать его для рекламных акций до тех пор, пока проблема не будет решена в пользу КААБ. McKenzie River также согласилась создать стипендиальный фонд и программу трудоустройства для чернокожих, которые должны были финансироваться с прибылей от продаж ликера St. Ides. КААБ официально прекратила свой бойкот двадцатого ноября – через три недели после выхода Death Certificate [33].
Примирение состоялось спустя три месяца. В начале февраля компания McKenzie River организовала встречу Айс Кьюба и руководства КААБ. Кьюб извинился перед продавцами и пообещал не поощрять насилие в отношении владельцев магазинов, а также продолжить «работать над сближением наших сообществ». В последующем письме Киму он написал о встрече:
Я объяснил некоторые чувства, которые испытывают черные, их отношение к проблеме и разочарование, с которыми мы сталкиваемся. И я разъяснил намерения, с которыми записал альбом Death Certificate. Он не имел целью кого-либо оскорбить или подстрекать к насилию любого рода. Альбом не был адресован всем американцам корейского происхождения или всем владельцам магазинов корейского происхождения. Я уважаю корейских американцев. Альбом был адресован нескольким магазинам, в которых у нас с друзьями возникли реальные проблемы. Работая вместе, мы разрешим эти проблемы и наведем мосты между нашими сообществами [34].
Многие черные горячо обсуждали, продался ли Кьюб и если да, то в какой момент. Случилось ли это, когда он извинился перед корейско-американскими владельцами магазинов? Или когда позволил McKenzie River унизить его после того, как принес им огромную прибыль? А может, когда он решил рекламировать солодовый ликер, будучи при этом последователем «Нации ислама»?
Но Айс Кьюб пошел дальше: он не был идеалистом и сторонником жестких линий. Уроки извлечены, выводы сделаны, теперь возвращаемся к делу. Он возобновил сделку с St. Ides и пожертвовал все доходы от нее на благотворительность, в том числе сделал крупный денежный подарок больнице Кинга/Дрю – тому самому заведению, которому Кьюб предъявлял обвинения в Alive on Arrival. Теперь он внимательно изучал сценарии рекламы, в которой ему предлагали сняться.
В КААБ, как и во многих других азиато-американских организациях, также происходила переоценка ценностей. В январе КААБ приняла новый кодекс поведения из десяти пунктов для трех тысяч двухсот владельцев магазинов. Афроамериканские и азиатско-американские активисты расценили это как прорыв. После встречи с Кьюбом КААБ признала, что у него имеются обоснованные претензии, и выразила надежду, что черные и корейцы «помогут друг другу и научатся понимать другую культуру» [35].
Пятнадцатого ноября судья Джойс Карлин приговорила Сун Чжа Ду всего к пяти годам исправительных работ. Зачитывая приговор, она, казалось, объясняла афроамериканскому сообществу: «Сейчас не время для мести, и обязанность судьи, выносящего приговор, не состоит в том, чтобы мстить за пострадавших» [36]. Афроамериканское сообщество отреагировало с ужасом. Многие афроамериканские лидеры тоже были шокированы. Никто не просил о мести.
В Южном Централе, где алкомаркетов уже было в три раза больше, чем во всем штате Род-Айленд, общественные активисты заговорили о кампании по их закрытию. Лидеры афроамериканских, латиноамериканских и азиатско-американских сообществ встретились за закрытыми дверями, чтобы найти точки соприкосновения и договориться. Однако в шестидесяти милях к северу, в комьюнити Сими-Вэлли, на восемьдесят процентов состоявшем из белых, вот-вот должен был начаться суд над четырьмя полицейскими, избившими Родни Кинга, и это обстоятельство порождало гнетущее предчувствие неизбежной катастрофы.
На обложке The Korea Times появилась фотография Айс Кьюба, пожимающего руку Дэвиду Киму, президенту КААБ в Южной Калифорнии. Заголовок гласил: «МИРОТВОРЕЦ АЙС КЬЮБ». Хотя встреча состоялась в феврале, фотография и статья вышли в номере от четвертого мая 1992 года. Публикация воспринималась как трагическая ирония и праздник со слезами на глазах – события, к которым была приурочена публикация, остались в далеком прошлом.
Расходное будущее. Из серии «Хип-хоп-постер». © Beuford Smith/Césaire