Апартеид не только где-то там, но и прямо здесь.
Борьба с апартеидом – расистской идеологией и правовой системой ЮАР, позволявшей белому меньшинству сохранять политическую и экономическую власть над коренным черным населением, в пять раз превосходящим численностью белых, захватила восьмидесятые с той же силой, что и десегрегация – шестидесятые. Движение против апартеида стало кульминацией столетнего сопротивления колониализму и расизму – лучом света во тьме, предвещающим зарю новой эпохи.
Педро Ногера, лидер студентов Калифорнийского университета Беркли в середине 1980-х, рассказывает: «Апартеид был очень суров. Режим был настолько очевидно репрессивным и несправедливым, что в каком-то смысле было гораздо проще увидеть проблемы там, чем разглядеть их здесь».
Борьба черных на американском Юге за десегрегацию вдохновила миллионы людей по всему миру сбросить кандалы белого господства. И детям поколения движения за равные права – молодым американцам, выросшим в конце 1970-х и начале 1980-х, – постоянно напоминали об этом. Взрослые проводили много времени, разговаривая о славных подвигах движения за гражданские права, в то же время отвергая поколение хип-хопа как апатичное и нарциссическое.
Анджела Браун, выросшая в семье активистов движения за гражданские права, была молодежным организатором, и ее утомила критика старшего поколения. «Большинство молодых людей, выросших на Юге, прошло через настоящий ад, устроенный им их предками, – говорит она. – Они постоянно упрекали нас за то, что мы не сделали того же, что сделали они для развития движения». Однако в борьбе против апартеида дети нового поколения обрели свой голос и сделали свою ставку.
Корни современного американского движения против апартеида уходят в 1963 год, во времена, когда движение за гражданские права находилось на самом пике. Годом ранее ЦРУ помогло южноафриканскому режиму белого меньшинства арестовать борца за свободу Нельсона Манделу [1]. В тот год Объединенная церковь Христа призвала ввести экономические санкции против правительства апартеида, чья власть основывалась на высокодоходной добыче золота и алмазов. К концу десятилетия Американский комитет по Африке, Американский комитет Друзей на службе обществу, радикальные рабочие группы и другие организации инициировали образовательные кампании в афроамериканских сообществах.
В 1971 году Национальный совет церквей призвал General Motors прекратить все прямые инвестиции в экономику Южной Африки. Активисты считали, что, отзывая деньги из этого региона, они поступают высоконравственно и могут таким путем ослабить режим апартеида. Затем они сформировали Межконфессиональный центр корпоративной ответственности, который помог организовать кампании акционеров против ITT, AT&T, Union Carbide, Ford, Exxon, Polaroid, Sears, Xerox, IBM и Mobil [2]. В следующем году афроамериканский студент Рэндалл Робинсон и другие активисты заставили двор кампуса Гарварда пятьюстами черными гробами, превратив его в кладбище жертв инвестиционной политики университета. Акция положила начало студенческим протестам против «соучастия в апартеиде» их университетов. Движение призывало к культурному и потребительскому бойкотам, правительственным санкциям и выходу из финансирования государственных и корпоративных фондов южноафриканского правительства.
Поначалу казалось, что всё это имеет мало шансов на успех. После ареста Манделы и запрета его организации – Африканского национального конгресса – правительство ЮАР жестоко подавило сопротивление черных граждан и в срочном порядке расширило свои полномочия в сферах безопасности, слежки и охраны. Репрессиями удалось добиться желаемого результата – поток инвестиций от иностранных корпораций хлынул в страну. В 1973 году прямые инвестиции США в Южную Африку составили более одного миллиарда долларов в год [3]. Политика «смоляного чучелка»[152], которую проводила администрация Никсона, укрепила североамериканскую поддержку апартеида и стала официальной доктриной США, рассматривающей Южную Африку как плацдарм антикоммунистических сил в регионе.
К середине 1970-х южноафриканская молодежь придала новую форму движению черного самосознания, чьи протесты стали более воинственными. Режим апартеида усилил репрессии. Шестого июня 1976 года южноафриканские солдаты открыли огонь по демонстрантам в поселениях Соуэто на окраине Йоханнесбурга, убив сотни молодых людей. В ходе дальнейшего подавления протестов погибли свыше тысячи человек. В 1977 году отец-основатель черного самосознания Стивен Бико скончался от травм, полученных в тюрьме. Были запрещены десятки черных и мультирасовых организаций, закрыты газеты, а сотни человек оставались в тюрьмах. Президент Джимми Картер отозвал своего посла из Южной Африки и призвал к ужесточению эмбарго на поставки оружия. Протесты в университетских кампусах США – от Принстона и Брауна до Университета штата Мичиган и Государственного университета Моргана – возобновились с новой силой.
В 1980 году, когда Рональд Рейган вступил в должность, внешняя политика вернулась к никсоновской нормализации – «конструктивному взаимодействию». Представитель Рейгана в ООН Джин Киркпатрик подытожила американскую позицию, прямо заявив, что расистская диктатура далеко не так плоха, как марксистская [4]. В 1985 году Рейган вызвал общественный резонанс, назвав режим белого меньшинства «реформистской администрацией»: «Они избавились от сегрегации, которая когда-то была у нас в стране, – той, при которой отели, рестораны, места отдыха и развлечений и так далее были сегрегированы. От этого они избавились» [5].
Пока Рейган преждевременно возвещал о конце южноафриканской сегрегации, режим апартеида объявил чрезвычайное положение и страна стала жить по законам военного времени. Сделано это было для того, чтобы сломить черное движение, набиравшее сторонников. Между 1984 и 1986 годами режим апартеида арестовал тридцать тысяч участвовавших в протестах и убил две с половиной тысячи человек [6].
В 1984 году американское движение против апартеида достигло расцвета. Джесси Джексон сделал возврат инвестиций из Южной Африки одним из пунктов своей президентской кампании. Инвестиции изъяли штаты Мичиган, Коннектикут, Мэриленд, Небраска и Массачусетс, города Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Сан-Франциско, Гэри, Индиана, Уилмингтон, Делавэр, а также Вашингтон и такие университеты, как Городской университет Нью-Йорка.
Двадцать шестого ноября Рэндалл Робинсон, ставший национальным координатором Движения за свободную Южную Африку, привел небольшую группу протестующих к посольству ЮАР в Вашингтоне и положил начало одному из самых мощных протестов со времен борьбы за гражданские права. Месяцы напролет, и в дождь и в снег, знаменитости, городские жители, конгрессмены, члены религиозных общин, молодежь и старики сидели у дверей посольства, подвергаясь арестам во время своего тихого ежедневного ритуала. Менее чем за год было арестовано более трех тысяч демонстрантов, выступивших против апартеида.
Протесты в университетских кампусах разгорелись с новой силой. В марте 1985 года студенты Колумбийского университета на три недели захватили зал Гамельтона, переименовав его в зал Манделы, что стало крупнейшим протестом в учебном заведении с 1968 года. Туда приехали Run DMC, чтобы выступить и выразить свою поддержку. Весной 1985 и 1986 годов, когда изымали инвестиции, демонстрации охватили сотни кампусов. Возле административных зданий на смену палаточным городкам пришли кладбища, символизировавшие общественный крах.
В одном важном отношении студенческое движение 1980-х сильно отличалось от движения 1960-х – теперь главную роль в организации и выдвижении всех требований играли цветные студенты. В 1960-е годы организации, возглавляемые молодыми цветными людьми, такие как Ненасильственный студенческий координационный комитет, «Черные пантеры» и программы исследований стран третьего мира Государственного университета Сан-Франциско и Университета Беркли, придавали новым левым нравственную значимость. Однако костяк студенческих движений составляли белые мужчины, и даже движением против апартеида поначалу руководили белые студенты.
К середине 1980-х цветные студенты перестали быть маргиналами, возглавив протесты в ведущих кампусах страны: в Йеле, Ратгерсе, Стэнфорде и Калифорнийском университете. В 1981 году на базе черной студенческой организации возникла Коалиция за свободную Южную Африку. Там же, где движением против апартеида руководили белые, стали разворачиваться болезненные и самокритичные дискуссии – часто с подачи цветных студентов.
«Большинство белых радикалов или либералов приходили [в движение против апартеида] из сострадания к происходящему за границей и желания оказать поддержку, – рассказывает Педро Ногера. – У нас были люди из черных братств и женских клубов – настоящий срез студентов. Мы пытались установить связь между проблемами, с которыми сталкивались цветные люди в Соединенных Штатах и в кампусах университетов, с борьбой в Африке. Белые студенты не всегда видели эти связи достаточно четко. Цветным же студентам эта параллель была очевидна».
Апартеид позволил молодым цветным студентам осознать всю власть белых не только в Южной Африке, но и на институциональном уровне и уровне освободительных движений. Цветные студенты также начали критиковать ошибки поколения беби-бумеров. Несмотря на то, что десегрегация предоставила новым активистам места в университетских кампусах, среди профессоров и администрации всё еще было мало цветных, этнические научные программы плохо финансировались, а атмосфера в кампусах была недружелюбной. Многие требования движений за гражданские права и «Черной силы» так и остались невыполненными.
Движение против апартеида обнаружило пересечения активизма цветных студентов в университетских кампусах и уличной борьбы этнических сообществ, а трущобы Южной Африки обнажили связи между глобальным и местным. К концу 1980-х активисты превратили движение по борьбе с апартеидом в широкое антирасистское движение и стали добиваться открытия кафедр этнических исследований и создания курсов, учитывающих культурное разнообразие студентов, преподавателей и штатных сотрудников университетов. Это был призыв к более существенной и справедливой репрезентации, которая позволила бы устранить невидимость цветных и уравновесила бы университетский европоцентризм.
«Не думаю, что когда-нибудь мы еще раз окажемся в ситуации, в которой изъятие инвестиций будет единственной попыткой решить проблемы, – скорее, оно будет частью целого ряда мероприятий, связанных с причастностью университета к расизму», – к 1988 году такое высказывание координатора студенческого движения из Йеля Мэтью Кантримена стало возможным [7].
Движение против апартеида вызвало особенно жесткую реакцию со стороны правых. В Дартмуте консервативные студенты с ликованием встретили сокрушительный ночной удар по палаточному лагерю местного студенческого движения. Палатки в Стэнфорде были уничтожены схожим образом, а в Университете Юты и Университете Джона Хопкинса их подожгли [8]. В апреле 1986 года протесты в палаточных городках Йеля и Беркли закончились вмешательством полиции и кровавыми избиениями мирных протестующих. Странным образом руководство университетов, полиция и консерваторы продолжали творить насилие в студенческих лагерях, что усиливало симпатии к протестующим со стороны общества.
Однако волна протестов в Южной Африке, Соединенных Штатах и по всему свету постепенно начинала приносить результаты. Спустя месяцы после захвата зала Манделы попечители Колумбийского университета отозвали инвестиции. Восемнадцатого июля Калифорнийский университет отозвал портфель инвестиций из Южной Африки на 3,1 миллиарда долларов – сумму, превышавшую инвестиции всех остальных университетов, вместе взятых [9]. В августе штат Калифорния отказался от акций суммой на одиннадцать миллиардов долларов – это стало, возможно, самым крупным единовременным деинвестированием в истории. В 1986 году Конгресс, набравшись смелости, принял Всеобъемлющий закон о борьбе с апартеидом, запрещающий какие-либо новые инвестиции в южноафриканский бизнес, которым не владели бы черные, а также прекратил продажу оружия и военную помощь. Когда разъяренный Рейган наложил вето на законопроект, Конгресс единодушно проголосовал за принятие закона в обход президентского вето. Это был потрясающий отпор Рейгану и всем толерантным к апартеиду консерваторам времен холодной войны.
В 1990 году, после почти трех десятилетий в заключении, Нельсона Манделу – человека, которого рейгановцы и правые некогда называли расовым террористом, – выпустили из тюрьмы. Спустя четыре года он стал первым черным президентом ЮАР и отдал должное американским активистам, выступавшим против апартеида, явной аллюзией на слова Мартина Лютера Кинга: «Наконец-то свободен! Наконец-то свободен!»
Однако в Америке энергия – молодых и старых, белых и черных, латиносов, азиатов и коренных американцев, – накопленная за тридцать лет борьбы с сегрегацией, медленно рассеивалась. Уничтожение апартеида войдет в историю как последняя великая победа в войне Америки против сегрегации; последующие свершения уже не будут столь же яркими и однозначными.
В последние двадцать лет прошлого тысячелетия неоконсерваторы (c молчаливого согласия умеренных в обеих партиях) развернули полувековую либеральную политику на сто восемьдесят градусов. Были подорваны безопасность рабочих и защита окружающей среды. Размеры профсоюзов и их влияние сократились до наименьших показателей с начала Второй мировой войны [10]. Сотни миллиардов были отняты у социальных программ в пользу финансирования военной промышленности. «Социальная» ответственность сменилась «индивидуальной».
Дело было не в выживании сильнейшего, но в поощрении сильнейшего. Республиканец Кевин Филлипс начал свою знаковую критическую работу под названием Политика богатых и бедных (The Politics of the Rich and Poor), обращенную к рейгановским 1980-м, со следующих слов: «Восьмидесятые были триумфом верхушки общества Америки: показным чествованием достатка, политическим взлетом богатейшей трети населения, прославлением финансового капитализма и свободного рынка» [11].
Рейганомисты ухватились за экономику предложения, более известную как теория просачивания вниз, – сомнительную идею о том, что сокращение налогообложения богатых и крупного бизнеса стимулирует экономику. Доля отчислений корпораций в федеральный бюджет упала до жалких пятнадцати процентов – вдвое меньше, чем в 1950-х годах, а ежегодные налоговые поступления сократились до двухсот пятидесяти миллиардов долларов [12]. Целый ряд американских транснациональных корпораций стал богаче большинства стран мира.
В то же время Рейган и Буш добились от конгресса значительного увеличения отчислений в военный бюджет, чтобы поддерживать авантюрную политику холодной войны по всему земному шару. Хотя их приход к власти сопровождался обещаниями избавить США от бюджетного дефицита и создать «сбалансированный бюджет», при их правлении бюджетный дефицит достиг высочайшего уровня в истории, оставив будущее поколение с огромными долгами. Бо́льшая часть налогового бремени легла на плечи налогоплательщиков из среднего и рабочего классов, а монетарная политика, поддерживающая низкий уровень инфляции, способствовала высокому уровню безработицы.
Разрыв между богатыми и бедными достиг показателей времен Великой депрессии. Между 1983 и 1989 годами состояние одного процента наиболее обеспеченных домохозяйств увеличилось на шестьдесят шесть процентов, в то время как состояние четырех из пяти домовладений неуклонно снижалось. По цветным семьям это ударило еще сильней. В 1983 году средняя белая семья была богаче средней цветной в одиннадцать раз. К 1989 году пропасть между богатыми и бедными увеличилась почти вдвое [13].
Восьмидесятые начались с глобального перераспределения национального богатства в пользу богатых – остальные же могли включить телешоу Робина Лича Жизнь богатых и знаменитых (Lifestyles of the Rich and Famous), наглядно демонстрировавшего плоды рейгановской политики налоговых сокращений. Девятнадцатого октября 1987 года спекулятивный пузырь наконец оглушительно лопнул, вызвав обвал фондового рынка.
Неудивительно, что вера американцев в демократию сменилась цинизмом. Явка на выборах упала. Основа не выдержала. В политике не осталось места для былой преданности идеалам. Следом пришло разочарование, которого становилось всё больше и больше.
Люди стали жить своими внутренними заботами, отбросив мечты о большом единстве.
Иссякал даже такой источник надежды и веры в единение, как движение за гражданские права. Наиболее остро кризис движения выразился в распаде коалиции черных и евреев.
Принято считать, что история движения за гражданские права чернокожих в США началась в 1909 году, когда черные и еврейские адвокаты, стремившиеся пресечь расистские линчевания, основали Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения (National Association for the Advancement of Colored People, NAACP). Частью этой истории стали открытые выступления чернокожего певца и активиста Пола Робсона против антисемитизма, нацизма и расизма, побудившие главу ФБР Дж. Эдгара Гувера включить Робсона в список лиц, занятых подрывной деятельностью. Апогеем стал 1964 год, когда Боб Дилан в The Times They Are A-Changin’ спел о громком убийстве активистов «Лета свободы» – двух евреях и одном черном, чьи тела были найдены на ферме Олд Джолли в Миссисипи.
Безусловно, проблема разных расовых интересов всегда разрывала NAACP. В начале 1960-х молодые активисты-евреи отправились на Юг, где стали мишенью для белых расистов, а евреи-владельцы магазинов и лендлорды трущоб в гетто на Севере США вызвали гнев со стороны черных лидеров движения. Малкольм Икс, как известно, развил свое неприятие американского еврейства до критики сионизма в целом, в особенности отношения Израиля к палестинцам.
У Нью-Йорка – города, в котором Малкольм Икс, Маркус Грейви и Луис Фаррахан обрели свои голоса, – никогда не было такого опыта борьбы за гражданские права, как у южных штатов. В 1964 году, спустя всего две недели после подписания президентом Линдоном Б. Джонсоном закона о гражданских правах, убийство чернокожего подростка полицейскими привело к протестам в Гарлеме и Бедфорд-Стайвесанте, которые обернулись погромами, длившимися несколько дней, и послужили катализатором для целой волны восстаний, вспыхнувших от Филадельфии до Рочестера. Зачастую бизнес евреев первым сгорал в пожарах, попав под горячую руку. На Севере уровень воинственности стал столь высок, что люди были близки к тому, чтобы взяться за оружие. Создание коалиции в таких условиях казалось делом невозможным.
Воинственность достигла своего пика в 1968 году, когда в Бруклине, на границе Оушен-Хилла и Браунсвилла разгорелся конфликт, который черные и еврейские активисты, лидеры и писатели с горечью оплакивают по сей день. Ретроспективно эта битва выглядит как одно из определяющих событий новой эпохи, пришедшей на смену периода борьбы за гражданские права.
В основе конфликта лежало противостояние бедного сообщества, на девяносто пять процентов состоявшего из афроамериканцев и пуэрториканцев, и либерального профсоюза учителей из числа американских евреев. В 1967 году под лозунгом общественного контроля новоизбранный школьный совет, в который вошли преимущественно черные активисты, назначил нового суперинтенданта и пять новых директоров, и все они были черными. Параллельно Объединенная федерация учителей начала школьный год с забастовки преподавателей, чьи муниципальные контракты истекали. Совет же решил заменить бастующих учителей из профсоюза цветными учителями из сообщества. Так для масштабного противостояния были созданы все условия.
На протяжении следующих двух лет из-за схватки между черными общественными активистами и учителями-евреями район раскололся на два лагеря. В конце концов союз учителей одержал победу, школьный совет был распущен, черный суперинтендант был вынужден отчитаться перед попечителем штата, а учителя Объединенной федерации были восстановлены в должностях. Движение «общественного контроля» распалось, а отношения между черными и евреями в городе изменились навсегда.
Пути активистов разошлись, и теперь они рвались к власти менее энергично. Лидеры движения за гражданские права чернокожих на Севере объединились, чтобы провести нескольких черных на выборные должности, но неуклонно теряли позиции среди городской молодежи. Они оставили попытки заручиться народной поддержкой и стали больше заниматься выборами и пропагандой в медиа. Цветная молодежь, одновременно маргинальная для избирательного процесса и невидимая для мейнстрима поп-культуры, оставалась без внимания. К середине 1980-х связей между молодежными организаторами, активистами, призванными решать насущные проблемы, и представителями движения за гражданские права, давно оставившими попытки воспитать молодых лидеров, почти не осталось.
Вдобавок рейгановская Америка стала опасной для цветной молодежи в совершенно новом плане. Хорошо организованные и профинансированные правые нанесли удар, закрыв возможности для молодых цветных. Экономика просачивания вниз и локальные бунты налогоплательщиков истощали бюджет муниципалитетов и способствовали разрастанию пригородов, ускоряя отток белого населения и развитие расовой ресегрегации. Одновременно с этим демографы прогнозировали формирование наиболее расово разнообразного поколения молодых людей из всех, которые когда-либо знали Соединенные Штаты.
В северных городах, таких как Детройт, Чикаго, Кливленд и Нью-Йорк, практически все афроамериканцы жили в условиях растущей расовой и экономической изоляции [14]. Социологи, вторя Уильяму Джулиусу Уилсону, теперь говорили о «низшем классе» – сегменте цветного общества, постоянно пребывающем в нищете и безработице. Вместе с тем даже в пригородах более шестидесяти процентов черных и латиноамериканских учеников ходили в школы для цветных, где учились преимущественно представители меньшинств [15]. После двух десятилетий прогресса в области интеграции процесс неожиданно и резко повернул вспять. Белая молодежь оставалась наиболее изолированной группой. Среднестатистический белый студент посещал колледж, в котором восемьдесят процентов учащихся были белыми [16]. По всей стране вспыхивали конфликты на почве расовой ненависти.
Пока черные политики и организации по борьбе за гражданские права адаптировались (как казалось, медленно и неэффективно) к новым условиям, священнослужитель «Нации ислама» Луис Фаррахан воспламенял разум разъяренной и изолированной чернокожей молодежи. Он поднялся на трибуну и, тряся кулаком, прокричал: «Я свободно стою в Америке без армии и оружия и выступаю против несправедливости правительства Соединенных Штатов» [17].
В то время как правые и их щедро финансируемые подельники из числа чернокожих консерваторов достаточно хорошо выучили язык гражданских прав, чтобы заявлять, что черные более не угнетаются, Фаррахан говорил: «Нам не нужно тратить время на обсуждение, существует ли расизм. Расизм настолько распространен, что развратил религию, политику, образование, науку и экономику, а также каждую жизненно важную сторону существования общества» [18]. Однако Фаррахан не был и сторонником либерального благочестия: он призывал к репарациям за рабство, увещевал черных мужчин спасать расу и постоянно напоминал своим последователям проповедь Элайджи Мухаммада: «Отделение – вот решение».
Там, где полицейская коррупция или некомпетентность отдали улицы во власть наркотиков и насилия, священнослужители «Нации ислама» стали насильно закрывать притоны, торговавшие крэком, и взяли контроль над кварталами, истощенными наркотиками. Жизнерадостность «исламских патрулей» «Нации» и ее облавы на наркоторговцев впечатлили жителей осажденных гетто. В то же время идеи Фаррахана, посвященные уверенности в своих силах и самосовершенствованию как основе общественного развития, задели за живое относительно привилегированных цветных: сыновей и дочерей активистов за гражданские права и членов «Черной силы» из среднего класса.
Когда поколение хип-хопа стало взрослеть, черные левые оказались тенью самих себя в прошлом. Черные лидеры возвращались в эру «мессианского комплекса», как сказал бы прогрессивный ученый Мэннинг Марабл. Время от времени в афроамериканской истории, по словам Марабла, люди обращались к мужским религиозным фигурам, которые могли бы дать им избавление. Так общественные движения оказались в руках Моисея, в роли которого последним выступил священнослужитель «Нации ислама» Луис Фаррахан [19]. Левые черные восприняли появление Фаррахана как дурное свидетельство их собственной слабости и серьезную угрозу дальнейшей борьбе за свободу.
Но молодежь, которую так часто отвергали, говоря: «Просто скажи: „Нет“», услышала в проповедях Фаррахана звучное «да». Билл Стефни, будущий основатель группы Public Enemy, вспоминает: «Он был единственным черным вожаком, говорившим: „Ты, черный человек, можешь сам себя спасти. У тебя может быть крепкая семья. Ты можешь создать свой собственный бизнес. Ты можешь это сделать“. Единственный обнадеживающий лидер».
Фаррахана презирали либералы и консерваторы, белые и черные. Его единогласно осудил сенат США, его обвинили в антисемитизме, а СМИ относились к нему как к изгою. Но все эти факторы поспособствовали его укреплению в обществе как редкого представителя старшего поколения, к которому прислушивается молодежь.
Казалось, Фаррахан лучше любого другого черного лидера понимает кризис поколения, оставленного на произвол судьбы. Летом 1989 года, когда черное население захлестнула волна насилия, он самозабвенно принялся искать их расположения. Сперва он пошел к самым маргинальным слоям населения, проведя беспрецедентный примирительный «саммит» банд в Чикаго, а затем посетил тюрьму округа Кук, где его встретили как героя.
Его главной темой на несколько следующих лет стал призыв «Остановите убийства». Фаррахан говорил: тот факт, что черные убивают друг друга в беспрецедентных количествах, не является случайностью – это часть плана. «Мы считаем, что правительство… боится увеличения числа наших людей, – сказал он репортеру Los Angeles Times Андрее Форд. – Мы считаем, что [правительство] видит в черных людях бесполезное население, которое социологи считают перманентным низшим классом. А когда у вас есть что-то бесполезное и вы не можете сделать так, чтобы оно служило вам, то вы пытаетесь избавиться от него» [20].
Двадцать пятого июня Фаррахан обратился с посланием к более чем тысяче лидеров и членов банд. «Правительство Соединенных Штатов Америки планирует нападение на черное сообщество и особенно целится в молодежь, – сообщил он им [21]. – Братья, вы играете на руку своему врагу, и он использует вас, чтобы вы сами себя уничтожили» [22]. Если бы черные люди не объединились, их бы определенно сломали.
Белые либералы с отчаянием смотрели на углубляющийся раскол общества, оплакивая «политику идентичности» и «черную паранойю». Другие же считали, что время откатилось назад на два десятилетия. Один белый политолог, эксперт по городским бунтам, сказал: «Мы создали низший черный класс с революционным сознанием» [23].
В 1986 году, всего через одиннадцать недель после принятия конгрессом Всеобъемлющего закона о борьбе с апартеидом, двадцатитрехлетнего американца тринидадского происхождения Майкла Гриффита в Квинсе насмерть сбил автомобиль, а перед этим его преследовала и избивала толпа белых, выкрикивавших: «Ты зашел не в тот район, ниггер!»
Всё началось днем в пятницу перед Рождеством. Гриффит, его друг Тимоти Граймс, его отчим Седрик Сэндифорд и кузен Кертис Сильвестр отправились в Фар-Рокуэй, чтобы забрать чек за работу на стройке, которую выполнил Гриффит. Когда они возвращались обратно через залив Джамейка, на пустой магистрали Кросс-Бэй машина Сильвестра – бьюик 1976 года – перегрелась. Гриффит, Сэндифорд и Граймс оставили Сильвестра у автомобиля, а сами отправились в сгущающейся темноте пешком в ближайший городской район Говард-Бич в трех милях от них.
Расположенный во внутренней части залива Джамейка в окружении песчаных пляжей, Говард-Бич некогда был курортной зоной, но к середине 1980-х, зажатый между автомагистралью Белт-Паркуэй, мусорными свалками и аэропортом Джона Ф. Кеннеди, он стал анклавом, в котором проживали исключительно белые. Население Нью-Йорка практически наполовину состояло из цветных, однако в то же время в Квинсе и Бруклине оставались кварталы, из которых белые никогда не переезжали. Рейганомика разорила многие из этих анклавов, вроде Бенсонхерста, где в 1983 году белые атаковали троих афроамериканских служащих Администрации ветеранов, или Грейвсенда, где в 1982 году группа бандитов преследовала троих черных работников транспорта и забила одного из них до смерти [24]. В Говард-Бич дело обстояло по-другому – он был известен как место проживания людей из среднего класса, демонстрировавшее на протяжении десятилетий уверенный экономический рост [25]. В то время он был также известен как район дома Джона Готти, и среди его жителей преобладало мнение, что черные и латиноамериканцы по большей части приезжали в их район грабить или насиловать [26].
Гриффит, Сэндифорд и Граймс шли вдоль дороги по направлению к Говард-Бич, как вдруг мимо них промчалась машина, в которой сидела группа молодых белых людей, выкрикнувших в их адрес оскорбления, связанные с расовой принадлежностью. Трое продолжили идти. В пиццерии New Park они остановились, чтобы спросить, как пройти к ближайшей станции метро [27]. Присели поесть и отдохнуть. К тому моменту когда они уже собрались уходить, обогнавшие их белые ребята вернулись. С собой они привели еще дюжину парней.
Двумя часами ранее в другой части города копы получили сообщение о банде белых, которые избили и преследовали двух латиноамериканцев. А пока Гриффит, Сэндифорд и Граймс сидели в пиццерии, кто-то позвонил в полицию и сообщил о трех подозрительных черных мужчинах. Полиция подъехала, увидела лишь троих спокойно евших молодых мужчин и уехала.
Было за полночь. Белые парни были пьяны, некоторые держали бейсбольные биты, другие – стальные прутья. Они орали: «Ниггеры, вам здесь не место!» Когда трое черных вышли из пиццерии, толпа накинулась на них и начала их избивать. Сэндифорд закрывался руками и кричал: «Господи, не убивайте нас!» На Граймса обрушился тяжелый удар, но он смог скрыться и убежал на север. Гриффит и Сэндифорд побежали на запад, за ними ринулись бандиты.
Толпа догнала их через восемь кварталов. На пустыре рядом с Белт-Паркуэй, заросшем кустарником и сорняками, белые парни безжалостно избили Гриффита и Сэндифорта. В конце концов Сэндифорд притворился мертвым, а Гриффит ускользнул через дыру в заборе на шестиполосную автомагистраль. Когда он попытался пересечь проезжую часть – возможно, будучи дезориентированным и совершенно точно испытывая боль, – его сбила машина. Сила удара была такова, что тело, смяв капот, отлетело к разделительному барьеру, где позже его обнаружила полиция. Истекающего кровью Сэндифорта нашли, когда он брел по улице, явно не понимая, куда идет.
Мэр Эд Коч сравнил это происшествие с линчеванием на Старом Юге, назвав его «самым ужасающим инцидентом» за всё время, которое он занимал этот пост, и лично отправился в Говард-Бич, чтобы объявить о создании Национальной консультативной комиссии по гражданским беспорядкам, известной как Комиссия Кернера. Он заявил представителям СМИ, что американцы всё еще поделены на белых и черных. Жители Говард-Бич освистали его. Некоторые из них сообщили репортерам, что если бы поздней ночью они прошлись по Бедфорд-Стайвесанту, то наверняка бы увидели, что там царит точно такая же атмосфера насилия.
Епископ Эмерсон Джей Мур, единственный черный католический священник Нью-Йорка, заявил: «Я прожил в Нью-Йорке всю свою жизнь. Расовая поляризация сейчас сильна как никогда. Дела обстоят совсем плохо, и я боюсь, что ближайшее лето окажется очень жарким» [28].
В черном сообществе Нью-Йорка новость о смерти Майкла Гриффита наложилась на убийство Стюарта, стрельбу Гетца и многое другое. Всё было очевидно: расизм на Севере жив и чувствует себя прекрасно, а значит, пришло время действовать. Доминировавшей реакцией стала ярость, и это, казалось, застигло руководство движения за гражданские права врасплох. После смерти Гриффита бывших лидеров движения за гражданские права на Юге США пригласили приехать в Нью-Йорк, чтобы получить от них совет [29]. Однако большинство придерживалось более воинственной националистической линии и надеялось, что новые лидеры выйдут вперед. Они не хотели видеть тех, кто маршировал рядом с Мартином Лютером Кингом в туманном прошлом, – они хотели видеть Малкольма Икса своего времени, который бы обращался к их пугающему и напряженному настоящему.
Адвокаты Сэндифорда и Граймса Элтон Мэддокс и Си Вернон Мейсон избрали стратегию конфронтации. Сам Сэндифорд был в ярости, ведь после того как его избили, полиция изводила его и относилась к нему как к подозреваемому. А тридцатиоднолетний преподобный Эл Шарптон, прочитавший свою первую проповедь в четыре года, а позже работавший концертным промоутером Джеймса Брауна и Майкла Джексона, возглавил несколько маршей в Говард-Бич, которые обычно следовали до пиццерии New Park. Там марширующие сталкивались лицом к лицу с разъяренными белыми жителями. Друг от друга их отделяла лишь тонкая синяя линия полицейских.
Появились также молодые активисты, выступавшие против апартеида, такие как Лиза Уильямсон из Университета Ратгерс – лидер новоиспеченного Национального альянса африканской молодежи и студентов. Уильямсон, Шарптон и ветеран из Оушен-Хилла/Браунсвилла Сонни Карсон призвали провести День плача и возмущения и устроить символический бойкот белого бизнеса. Двадцать первого января полиция следовала буквально по пятам за десятью тысячами участников марша протеста, в конце концов остановившихся перед резиденцией мэра Коча. «Мэр Коч, вы слыхали? Говард-Бич – теперь Йоханнесбург, – скандировали они под его окнами. – Власть черным! Власть африканцам!» [30]
Такими в середине 1980-х были течения, закручивавшиеся в водоворот истории. Возникшая на улицах Бронкса культура входила в новую эпоху.
Граффити, вытесненные из метро, наводнили улицы и автострады и раскрасили грузовые составы, спровоцировав новую волну полицейских облав и междоусобиц. Войны стиля рассредоточились по тысячам отдаленных городов, где пылкие участники новых движений открыли новые фронты борьбы с местными властями.
Бибоинг – танец, уже однажды умерший в Нью-Йорке, – снова исчез, чтобы дать дорогу новому поколению причудливых стилей. Бесчисленные новые танцы и движения типа «Уоп», «Рибок» и «Кэббэдж Пэтч» привели толпу обратно на танцпол, но каждый из них уходил со сцены быстрее, чем бибоинг. Апостолы Rock Steady разбредались по земному шару – так последователи брейка в третьем поколении продолжали свою танцевальную традицию.
Рэп доказал, что является идеальной формой для коммерциализации хип-хоп-культуры. Он был всегда новаторским, воспроизводимым, податливым и совершенствуемым. Пластинки становились короче, а строки сжимались и перекраивались под структуру поп-песен. Рэп-группы делались всё меньше, пятерки The Furious Five и The Funky 4+1 More сменило трио Treacherous Three, а ныне и вовсе стали популярны дуэты: Кэш Мани и Марвлос, Эрик Би и Раким.
На всех афишах диджеев всё еще указывали в первую очередь. После выхода эпохального альбома Adventures on the Wheels of Steel Флэша у них случился кратковременный творческий всплеск; так появились синглы Rockit Хэрби Хэнкока, Crazy Cuts Грандмиксера ДиЭсТи и 2,3 Break от B-Boys. Однако диджеи больше не почивали на лаврах и не играли главную роль в создании музыки. Драм-машина и семплирование стали рабочими инструментами хип-хопа, и оставленный диджеями трон заняли рекорд-продюсеры. Первые рэп-лейблы уже маргинализовали положение диджеев, а новые технологии эффективно имитировали их работу и расширяли музыкальные возможности. Расцвет рэп-продюсеров, появление некоторых выдающихся рэперов и растущий приток капитала подтолкнули хип-хоп-музыку к периоду впечатляющего стилистического развития.
К 1986 году рэп затмил все другие движения. Он стремительно расширил свою «территорию» и стал включать новые направления: сатирический рэп, девичий рэп, рэп 18+, рэп а-ля Roxanne, рейган-рэп, рэп Джона Уэйна… И всё же в эпоху новых кризисов, как и в случае с готовящимся к схватке поколением рутс, рэперы всё чаще воспринимались как голоса своего поколения. Центр вселенной рэпа решительно смещался в сторону черного национализма. Хип-хоп-культура перестроила себя и переосмыслила свои корни; теперь это было серьезное черное движение в стиле рэп.
Невероятный новый источник культурной энергии сосредоточился в Черном поясе Лонг-Айленда.