Смысл никнейма не в отрицании своего имени, а в дополнении. Он отражает определенный цикл жизни – из точки А в точку Б и обратно.

Вечеринка в Западном Бронксе в конце лета 1973 года стала новым мифом. Мифом о сотворении мира. И вовсе не из-за гостей – на ней присутствовала лишь сотня ребят да родня, понаехавшая отовсюду. И не из-за особой атмосферы у них была лишь скромная комната отдыха в новом жилом комплексе. И даже не из-за места проведения – вечеринка проходила в двух милях к северу от «Янки-стэдиум», там, где автомагистраль Кросс-Бронкс соединяется с Манхэттеном. В историю эта ночь войдет как ночь, когда диджей Кул Герк заявил о себе.

По словам хозяйки вечеринки Синди Кэмпбелл, план был довольно простым. «Я откладывала деньги, чтобы купить новые шмотки к школе. Конечно, хотелось чего-то, чего ни у кого не было, модного и крутого. Для этого нужно было идти на улицу Деланси, потому что именно там можно найти самые новые вещи, которых нет у других, – рассказывает она. – В те времена оклад, который я получала в Районном отряде молодежи, составлял сорок пять долларов в неделю, и их – ха! – выплачивали каждые две недели. И где бы я достала столько денег? В смысле, того, что я получала, было недостаточно!»

Синди подсчитала, что аренда комнаты отдыха в их многоквартирном доме на Седжвик-авеню, 1520 обойдется ей в половину зарплаты. Ее брат Клайв, которого все остальные звали Кулом Герком, был начинающим диджеем и имел доступ к крутому музыкальному оборудованию. Синди оставалось лишь закупить несколько ящиков солодового ликера[78] Olde English 800, пива Colt 45 и содовой и оповестить о вечеринке как можно больше людей.

Синди и Клайв вместе с друзьями сделали самодельные приглашения из каталожных карточек, нацарапав на них адрес и время под программкой, в которую вошли такие песни, как Get on the Good Foot и Fence-walk. При входной цене в четвертак для девушек и в полдоллара для парней Синди должна была отбить расходы, а если придет много гостей, то новый гардероб был обеспечен.

Клайв уже три года к тому времени диджеил на домашних вечеринках. Он вырос в Кингстоне на Ямайке и застал популярные саунд-системы. На его районе за вечеринки отвечали Somerset Lane, их диджеем был Кинг Джордж. Клайв рассказывает: «Я был слишком юн, чтобы в этом участвовать. Всё, что мы могли, – это тайком наблюдать за подготовкой в течение дня. Парни пригоняли большую старую тележку, груженную коробками, а потом ночью у меня гудело в голове: мне нравились вибрации, создаваемые аппаратурой, – звук отражался от цинковой крыши».

«Мы просто, как и все остальные, проводили время на улице и, завидев гангстеров – местных знаменитостей, показывали на них пальцем. В то время они разъезжали на маленьких мотоциклах „триумф“ и „хонда“ с усиленными движками. Они появлялись по пять-шесть человек с небольшими складными ножами», – вспоминает Клайв. Он всё еще помнит, как завелась толпа, когда в один из вечеров на местные танцы приехал Клод Мэссоп. Ему тоже хотелось быть в центре внимания, он хотел походить на Кинга Джорджа.

Отец Синди и Клайва, Кит Кэмпбелл, был заядлым коллекционером пластинок; он собирал не только регги, но и американский джаз, госпел и кантри. Семья слушала Нину Симон, Луи Армстронга и Нэта Кинга Коула, даже кантри-певца из Нэшвилла Джима Ривза. «Я помню, что слушал Джима Ривза постоянно, – говорит Клайв. – Я пел его песни и подражал ему изо всех сил. Я подпевал записям, и это действительно помогло мне избавиться от акцента».

В Бронксе мать Клайва, Нетти, брала его с собой на домашние вечеринки, которые производили на него то же впечатление, что и саунд-системы. «Я видел, как танцевали парни, как они читали рэп девчонкам, и мне было интересно, что же такое они шептали им на ухо. Я был еще юным, но уже пристально наблюдал за обстановкой, – вспоминает он. – И я заметил, что многие девушки жаловались: „Почему они не ставят эту песню?“, „Почему у них нет той записи?“, „Почему они ее выключили?“». Он начал покупать сорокапятки и ждать дня, когда сам организует вечеринку.

По удачному совпадению Кит Кэмпбелл стал спонсором местной ритм-н-блюзовой группы, которой он оплатил новое звуковое оборудование производства Shure. Отец Клайва был их звукачом, и группа искала кого-то, кто бы ставил пластинки во время перерывов. Кит сказал, что этим может заняться его сын. Однако к тому времени Клайв уже затеял свой собственный бизнес по организации домашних вечеринок, и его мероприятия постоянно выпадали на дни, когда выступала группа. Это так злило Кита, что он запретил Клайву прикасаться к оборудованию. «И вот стоят у меня в комнате огромные колонки, а мой отец говорит мне: „Не трогай. Иди и одалживай у мистера Долфи“. Мистер Долфи говорит: „Не бойся, Клайв, я тебе одолжу“. А в голове у меня стучит: господи, да у меня же в комнате стоят огроменные колонки Shure!»

Отец Клайва не очень-то разбирался в технике. Все в семье знали, что аудиосистема была мощной, но никто не мог выжать из нее крутой звук. У соседей была такая же система, и казалось, что они ее используют куда лучше, но они отказывались показывать Киту или Клайву, как у них это получается. «Они подвели к оборудованию кучу проводов, чтобы сбить меня с толку, и я не смог отследить, куда именно те подключены», – говорил он.

Как-то раз, втайне от отца возясь с системой, Клайв разобрался, что к чему. «Я взял провод от одной из колонок, присоединил к нему „джек“ и вставил в один из каналов, и у меня образовалась дополнительная мощность и резервная мощность. Теперь я мог управлять ею с предусилителя. У меня было два усилителя Bogart, две вертушки Girard, и я использовал переключатели между каналами в качестве микшера. Наушников не было. К системе можно было подключить восемь микрофонов; у меня было всего два: один с эхом, другой простой. Так что в один я мог говорить как обычно, но в то же время мог прерываться, чтобы добавить эхо».

«И вот отец возвращается домой. Система работала так громко, что ему удалось незаметно подкрасться ко мне», – вспоминает он. От чувства вины Клайв тут же покраснел. Отец не верил своим ушам.

Кит прокричал: «Откуда весь этот звук?» – «Из системы!» Кит спросил: «Как? Что ты сделал?» – «Вот что я сделал!» – ответил отцу Клайв и продемонстрировал схему. Отец воскликнул: «Вот ты засранец! У нас теперь есть звук!»

«Это вообще всё изменило. Другие ребята пытались скопировать то, что я делал, потому что звук, который начал у нас выходить, был просто бомбический! – рассказывает Клайв. – Мы с отцом договорились, что если я буду выступать с его группой и играть в перерывах, то смогу брать оборудование на свои вечеринки. Мне больше не приходилось одалживать технику. Я даже стал печатать визитные карточки, на которых было написано: „Отец и сын“. Вот так всё и началось, чувак! Тогда-то Синди и попросила меня сыграть на вечеринке в честь нового учебного года. Люди пришли на вечеринку и впервые увидели эти огромные коробки».

Шла последняя неделя августа 1973 года. Клайв со своими друзьями притащили оборудование из квартиры на втором этаже и установили в смежном с комнатой отдыха помещении. «Система грохотала на танцполе, а я выглядывал из-за двери маленькой каморки, наблюдая за вечеринкой», – вспоминает Клайв.

Сначала всё было не так уж гладко. Клайв поставил несколько дэнсхолловых треков, которые гарантированно раскачали бы толпу в любом ямайском квартале. Как и любой уважающий себя диджей, он хотел привнести в плей-лист немного своей индивидуальности. Но это был Бронкс. Здесь требовали музыку с зажигательным ритмом и битами. Поэтому, как и любой хороший диджей, он дал людям то, чего они хотят, и заготовил соуловые и фанковые хиты. Комната заполнялась ими, воцарилась совершенно другая энергия. Диджей Кул Герк взял микрофон и начал раскачивать зал.

«Его голос, доносившийся из колонок, – это всё, что слышали люди, – рассказывает Синди. – У нас не было денег на стробоскоп, но там был парень по имени Майк. Когда Герк командовал: „Окей, Майк! Майк, свет!“ – Майк начинал щелкать выключателем. Мы потом ему даже заплатили».

К тому моменту никому уже дела не было до особой атмосферы. Толпа двигалась под выкрики Джеймса Брауна, превращая пространство в парилку. Люди сбрасывали с себя груз истории и наслаждались лучшей ночью в жизни своего поколения.

Позже, когда Клайв и Синди подсчитывали выручку, у них закружилась голова. Тогда они впервые подумали, что эта вечеринка может стать началом чего-то большого, но еще не понимали грядущих масштабов.

ЖЕРТВЫ

Клайв был старшим из шести детей Кита и Нетти Кэмпбелл. Нетти переехала в Кингстон из Порт-Марии на северном побережье Ямайки. Кит, коренной житель Кингстона, работал на достаточно высокой должности – старшим мастером в доках на верфи.

Кит был кем-то вроде лидера местной общины. Его положение привлекало внимание политиков, но Кит предпочел не выбирать сторону, когда ЛПЯ и ННП начали свои кровавые игры. За год до переезда семьи в Соединенные Штаты Эдвард Сиага развязал войну в Западном Кингстоне, в поселении Бэк-о-Уолл. Клайв рассказывает: «Я помню, как полиция разъезжала по округе на огромных старых грузовиках и бензовозах. Брат встал против брата, друг – против друга. Это было похоже на гражданскую войну».

К тому моменту Кэмпбеллы уже не жили в беспокойном Тренч-тауне. Они переехали на другой конец города, во Франклин-таун – тихое место для трудяг, вырвавшихся из нищеты, – над которым возвышался элитный район Беверли-Хиллз, расположенный на холме Уарейка. Дом Кэмпбеллов неподалеку от знаменитой школы «Альфа-бойз» был скромным, зато имел участок с лужайкой, деревьями и цветами.

«На нашем дворе росло не менее семи видов фруктов. У нас были различные сорта перцев, цветы, было клево! – вспоминает Клайв. – Мы жили недалеко от пляжа. У отца была традиция водить нас туда после утренней службы в церкви, и мы с нетерпением ждали каждого воскресенья».

Кэмпбеллы могли позволить себе домработницу. Их дед, тетушки и старшие кузены участвовали в воспитании детей, и это было кстати, особенно когда Нетти уехала работать и учиться в Соединенные Штаты, чтобы увеличить семейный бюджет. Тогда многие жители Ямайки уезжали в Майами, Лондон, Торонто и Нью-Йорк – прочь от напряженной обстановки или просто попытать удачи. В начале 1960-х Нетти переехала на Манхэттен, где устроилась работать зубным техником и училась на медицинскую сестру. Она вернулась с накопленными деньгами и дипломом медсестры, уверенная, что Соединенные Штаты обеспечат лучшее будущее ее семье.

Синди рассказывает: «Мама видела новые возможности. Здесь были бесплатные государственные школы, а на Ямайке мы ходили в частные. Поэтому, когда она получила диплом, сказала моему отцу, что хочет, чтобы ее семья жила в Америке. Но он не хотел переезжать».

Однако Кит понимал аргументы Нетти. Многие его друзья и родственники покидали страну. Перед возвращением Нетти в Нью-Йорк в 1966 году они всё же договорились переехать в Америку. Клайв первым присоединился к матери, остальные приехали следом. Синди говорит: «Многие иммигранты проходят через это. Приходится чем-то жертвовать. Семьи разлучаются на время, но потом они воссоединяются».

Клайв и Синди сходятся в том, что Кит оставался ямайцем до мозга костей. «Он говорил: „Америка – просто место, в котором можно преуспеть и сделать жизнь своих детей лучше. Но спустя время ты возвращаешься домой, обратно в свою страну“. И он верил в это. Он любил свою родину», – говорит Синди. Спустя годы, вырастив вместе с Нетти детей в Нью-Йорке, Кит, уже будучи американским гражданином, навестил свой родной остров. У него случился сердечный приступ, когда он заплыл в бурные течения бухты Булл-бей. Кэмпбеллы похоронили его на Ямайке.

АМЕРИКАНИЗАЦИЯ

Из Кингстона в Бронкс. Камни, которые отвергли строители[79].

Клайв Кэмпбелл приехал в Нью-Йорк холодной ноябрьской ночью 1967 года. Всё вокруг было покрыто снегом. Для двадцатилетнего юноши, никогда не видевшего снег, это казалось чудом. На автобусе он отправился из аэропорта Кеннеди в неприветливый серый город. Не такую Америку он видел по телевизору у соседей или представлял, слушая записи отца. Он понятия не имел, каково это – начать всё с чистого листа. «Всё, что я мог, – просто смотреть в окно», – говорит он.

Квартира его матери находилась на Восточной Сто семьдесят восьмой улице, 611, в квартале между Маленькой Италией и парком «Кротон», неподалеку от вызвавшего наибольшее количество протестов отрезка автомагистрали Кросс-Бронкс. «И вот я живу в многоквартирном доме. Двора нет. Мы все напиханы в коробку и закрыты», – вспоминает Клайв. Его мать боялась, что Клайв станет жертвой героиновой эпидемии. Она сказала сыну: «Не позволяй им уговаривать тебя воткнуть что-нибудь в руку и не ведись на понт, если они будут, подначивать, называть тебя трусом».

Клайв тогда выглядел и разговаривал как деревенский парень. «И вот я заявился в новую школу в вельветовом пальто и шапке-ушанке с отстегивающимися ушами. Всё это я сочетал с ковбойскими сапогами, – вспоминает Герк. – Одна девчонка начала жестко меня задирать. Она прозвала мои ботинки „тараканодавами“. Вместе с ней смеялась вся школа: „Ха, тараканодавы! Тараканодавы!“»

«В то время быть ямайцем было не круто. Боб Марли еще не обрел популярность, никто тогда не слушал нашу музыку, – рассказывает Кул Герк. – Помню, как один парень сказал: „Клайв, чувак, не ходи туда, они засовывают ямайцев в мусорные баки“. Представляешь?»

Герк познавал жизнь в Бронксе: зависал с юными пятипроцентниками, впитывая их сленг и идеи, а некоторое время даже тусовался вместе с «Кофон Кэтс» – той самой бандой из Тремонта, в которой первое время после приезда в Бронкс состоял Бенджи Мелендес. Нельзя сказать, что это был особенно ценный опыт. Как-то раз «Золотые гинеи» устроили продолжительную погоню за «Кофон Кэтс» в Маленькой Италии.

В средней школе № 118 Клайв занялся бегом, в том числе по пересеченной местности, и даже завоевывал медали на соревнованиях. Его физические данные позволили ему завести американских друзей. После школы он начал зависать с американцем ямайского происхождения по имени Джером Уоллес, который ездил на моноцикле. Он научил Клайва кататься на колесе и помог ему найти баланс между прошлым на Ямайке и настоящим в Бронксе. Клайв понял, что его товарищи по «Кофон Кэтс» – кучка придурков, которые без опеки со стороны банды ничего из себя не представляли. «Они умоляли нас возглавить их отряды, потому что видели: нас уважают. Но нам это было не нужно, – говорит Герк. – У меня и без этого было о чем переживать – например, как бы не получить ремня от отца».

Клайв настраивал свой приемник на передачи диджеев, игравших рок и соул, таких как Кузен Брюси и Вольфман Джек, и с религиозным рвением слушал их красноречивые треки по радио. Клайв стал посещать молодежные танцы First Fridays, проводимые в местной католической школе и в жилом квартале Мерфи. Мать брала его с собой на домашние вечеринки, где он слушал новую для себя музыку, которую не крутили на радиостанциях WBLS или WWRL. Группа The Temptations, Арета Франклин, Смоки Робинсон и, разумеется, Джеймс Браун стали его наставниками – благодаря им он избавился от акцента.

«Я всё больше времени проводил среди американцев и устал слышать от них: „Что ты только что сказал?“ Мой акцент на самом деле начал меняться», – вспоминает он. Когда Клайв начал учиться в средней школе имени Альфреда Смита, некоторые из его ямайских друзей даже не подозревали, что он тоже с Ямайки. Он переосмысливал себя, создавая свою новую личность.

И не он один. По всему городу молодежь переделывала свои старые имена, придумывала новые и выцарапывала их на всевозможных поверхностях. Молодые авторы граффити были авангардом новой культуры; они буквально прокладывали новые дороги для поколения банд. Пересекая поделенные между бандами территории, оставляя на стенах краской и маркерами свои псевдонимы, они заявляли: «Я был здесь» – и одновременно: «Идите все на хер». Бандиты, сами запершие себя в своих районах, казалось, должны были бы отнестись к ним с уважением. Клайв и молодежь его поколения были другой породы. Блеск личности привлекал их куда больше силы коллектива; вскоре они отправили банды в прошлое.

Эксперт по граффити Джек Стюарт считает, что современные движения среди граффитчиков возникли еще в 1965 году в цветных кварталах Филадельфии [1]. Уличный художник и активист Стив «ЭСПО» Пауэрс рассказывает, что чернокожий подросток КОРНБРЭД, который ввел моду на теги в филадельфийской подземке, всего лишь хотел привлечь внимание красавицы по имени Синтия. К 1968 году движение дошло до Нью-Йорка. Протеже КОРНБРЭДА, известный как ТОП КЭТ, переехал в Гарлем и привез с собой «гангстерский» стиль леттеринга. Примерно в то же время стартовал и молодой пуэрториканец, называвший себя ХУЛИО 204 (номер обозначал его улицу). Летом 1971 года американец греческого происхождения по прозвищу ТАКИ 183 рассказал The New York Times, зачем тегал грузовики с мороженым и вагоны метро: «Обычно я не ощущаю себя знаменитостью, но когда ребята знакомят меня с кем-то, я чувствую себя звездой». Тысячи нью-йоркских подростков взяли в руки толстые маркеры и баллончики, чтобы сделать себе имя и войти в историю [2]. Такие авторы, как ЛИ 163ди!, ИВЭЛ ЭД, КЛИФФ 159, ДЖУНИОР 161, КЭЙ 161, ЧЕ 159, БАРБАРА и ЕВА 62, заявляли о себе на стенах зданий, автобусных остановок и станциях метро к северу от Пятьдесят девятой улицы.

Блуждая по принадлежавшим группировкам территориям, выскальзывая из бандитских лап и просачиваясь сквозь высокие заборы, возведенные властями, нарушая правила приличий и собственности, граффити-райтеры обрели свободу. Написать свое имя было всё равно что установить флаг на границе гражданского общества. По словам Грега Тейта, это была «обратная колонизация» [3]. Как часто напоминали поколению хип-хопа, 1960-е были прекрасным временем для того, чтобы быть молодым. Тогда казалось, что мир сотрясается под ногами молодежи. Революционеры ждали, что на них будет смотреть весь мир. Но когда на них направили лучи прожекторов, они начали отбрасывать длинные тени. Однако эти авторы не были похожи на революционеров или философов-активистов, расписывавших стены в Лиме, Мехико, Париже или Алжире. То, что они делали, не было политическим заявлением – это был протест против невидимости их поколения, подготовка к грядущей тьме.

Они не питали иллюзий в отношении власти. Ни один граффити-райтер никогда даже и не надеялся выдвинуться в мэры. И, в отличие от членов банд, никто из них не стал бы растворяться в коллективе. Они делали это, чтобы стать известными среди своих сверстников, быть признанными за свою оригинальность, воинственность, смелость и стиль. Норман Мейлер, один из первых, кто стал серьезно писать о граффити, сразу всё понял: уличные художники продвигали в первую очередь себя.

Летом 1970 года казалось, что теги ТАКИ 183 захватили весь город. Как и тысячи других ребят, Клайв, Джером и их друг Ричард взяли в руки маркеры и баллончики с краской. Рич стал АНКЛОМ РИЧЕМ, Джером – ЙОГИ, а Клайв – КЛАЙДОМ ЭЗ КУЛОМ [4].

«Они не могли запомнить мое имя и постоянно называли Клайдом, ну, знаете, как баскетболист из „Никс“, – рассказывает Герк. – Они еще постоянно переспрашивали: „В смысле, как Клайд Фрейзер?“ Клайв, Клайд – им было всё равно. Ну я решил, Клайд так Клайд. И стал подписываться. А слово „Кул“ я взял из-за рекламы сигарет, шедшей по телевидению. В ней парень сидел за рулем „Астон Мартин“, прямо как Джеймс Бонд, и держал сигарету возле коробки передач; белые перчатки, темные очки; он просто ехал за городом – ву-хууууу! Рядом с ним ехала девчонка, она потянулась за его сигаретой; он такой: ррррррр! Останавливает машину, тянется через нее, открывает дверь, показывает пальцем и говорит ей: „Выметайся!“ И она выходит, а в рекламе говорится: „Никто не прикасается к моим тонким сильвер“. Я такой: „Вау, вот это было кульно!“[80] Так я и остановился на КУЛ».

«Если вы видели на стене АНКЛ РИЧ, то сто процентов мой тег там тоже был, – говорит он. – Я еще пририсовывал смайлик с глазами, носом, ртом и торчащей из него маленькой сигаретой, c растафарианской шапкой на голове типа маленькой кепки».

Мода на теги и увлечение Клайва помогли ему обзавестись контактами с самыми стильными граффитчиками, и он начал проводить время с EX–VANDALS – легендарной суперкрю родом из Бруклина, в которую на тот момент входили СУПЕР КУЛ 223, ЭЛ МАРКО, СТЭЙ ХАЙ 149 и ФЭЙЗ 2. Граффити стали переползать со стен зданий на вагоны метро – так ЭЛ МАРКО и СУПЕР КУЛ придали остроту прежней деятельности граффитчиков, разрисовав сверху донизу вагоны зимой 1971–1972 годов. Когда городские власти приняли первый закон из десятилетней серии, призванной бороться с граффити, знаменитый райтер из Бронкса ФЭЙЗ 2 вывел свое искусство на новый уровень, представив на движущихся стальных холстах еще более изобретательные произведения.

Клайв в итоге прославится другим. Он занимался бегом, тягал штангу, играл в баскетбол, местами весьма жестокий, на школьном дворе. Одноклассники подкалывали его, прозвав Геркулесом за дерзкие и мощные проходы под кольцо. «Я вернулся на район и сказал: „Йоу, ребят, там парень в школе называет меня Геркулесом. Понимаю, что он не имеет в виду ничего плохого, но мне это не нравится“. Так что я спросил: „Как будет кратко Геркулес?“ Они ответили: „Герк“. Ааааааа, вот это уже звучит уникально! Так что пацанам в школе я так и сказал: „Йоу, чувак, зови меня просто Герк, отбрось ‘улес’ и просто называй меня Герк“. Уже после средней школы, но еще до того как мы переехали на район, я соединил вместе два имени и выбросил КЛАЙД. Я начал называть себя Кул Герк, такая вот история».

НОВЫЕ ПОЖАРЫ

Кэмпбеллы оставили свою квартиру в Тремонте из-за пожара. Их младший сын играл со спичками – поджигал бумажки и выбрасывал их в окно. Горящую бумажку подхватил ветерок и принес обратно, из-за чего загорелись занавески. Хотя пожарным удалось потушить огонь и никто не пострадал, то, что произошло потом, до сих пор злит Синди. «Когда туда приехали пожарные, они стали искать деньги. Горела одна комната, но в спальне были выдвинуты ящики комода. Отец копил четвертаки в жестяной кастрюле, и в ней на тот момент было три или четыре сотни долларов. Они просто пропали», – рассказывает она.

Население мигрировало. Белые уезжали в жилой комплекс «Кооп-Сити» и в пригороды. Получив правительственные ваучеры и денежную помощь, Кэмпбеллы присоединились к исходу черных и латиноамериканцев в Западный Бронкс. Они заселились в отель «Конкорс-Плаза» на Сто шестьдесят первой улице, неподалеку от пересечения с Гранд-Конкорс. В то время там останавливались многие семьи-погорельцы.

После того как семья переехала в квартиру в новом доме по адресу Седжвик-авеню, 1520, Кул Герк стал частенько возвращаться в отель, где в «Плаза Таннел» на последних этажах устраивали вечеринки. Его школьный друг по прозвищу Шафт крутил там пластинки вместе с диджеем Джоном Брауном. В гей-клубах и клубах для черных диджеи продвигали зарождавшийся диско-бит с прямой бочкой. Однако звук у диджеев из «Плаза Таннел» был более сырой. Как писал пионер хип-хоп-журналистики Стивен Хагер, «Джон Браун первым поставил такие пластинки, как Give it Up or Turn it Loose Джеймса Брауна и Get Ready группы Rare Earth. Get Ready в Бронксе любили, потому что она длилась двадцать одну минуту, и серьезным танцорам этого как раз хватало, чтобы полностью слиться с битами и ритмом. Им нравилось демонстрировать самые эффектные движения под барабанное соло в песне» [5].

Танцевальные стили рождались из движений, которые люди видели по телевизору в исполнении Джеймса Брауна. Член «Нации зулусов» диджей Джаззи Джей, начинавший в качестве би-боя, рассказывает: «Ты мог танцевать со своей девушкой, резко закрутиться, отвернуться от нее, упасть на землю и подняться обратно. Главное сделать всё „гладко“. Так же как Джеймс скользил по полу, потрясающе двигая ногами, и всё такое». Они даже иронично называли это «горением».

Пик карьеры Джеймса Брауна пришелся на конец 1960-х, тогда же, когда и стало популярно движение «Черная сила». Без каких-либо публичных извинений и слов он исполнил песню Say it Loud (I’m Black and I’m Proud) на федеральном телевидении, а одно лишь его присутствие в городе, как поговаривали, предотвратило, казалось, неминуемые протесты в Бостоне, испытывающем расовую напряженность после убийства Мартина Лютера Кинга-младшего.

Однако в начале 1970-х настроения поменялись. По всей стране в некогда горевших городах власть взяли чернокожие мэры, классовый разрыв увеличился, и черное радио стало всё больше ориентироваться на тех, кому удалось забраться повыше по социальной лестнице. Мэром Мотауна[81] стал Коулмен Янг[82], в то время как Берри Горди[83] уехал в Голливуд. Карьера Джеймса Брауна резко пошла на спад.

Родившийся в Бронксе историк хип-хопа Дэйви Ди вспоминает: «Если в то время вы слушали черное радио, WBLS, которым владели и управляли черные, – станцию, которую слушали все, – на ней вы не слышали Джеймса Брауна. Даже в ночное время. Поэтому мы сами чествовали Джеймса Брауна, когда его выбросили из ротации» [6]. Его музыка, танцевальные движения и стиль теперь обладали притягательностью чего-то незаконного. Хагер рассказывает, что в самый жаркий момент вечеринки в «Плаза Таннел», когда диджей Джон Браун ставил Soul Power, парни из «Черных пик» заполняли танцпол, скандируя: «Власть „пикам“!» Искрометная энергия, вырабатываемая в «Плаза Таннел», стала стандартом, к которому Герк стал стремиться на своих собственных вечеринках.

ЧУВАК С ГЕНПЛАНОМ

В то же время дискотеки закрывались, а домашних вечеринок становилось всё меньше, отчасти потому что «Черные пики» и другие банды делали их небезопасными. Однако Западный Бронкс не так сильно страдал от разгула преступности, как Южный. Да и молодежи надо было где-то тусоваться. Это объясняет, почему Седжвик-авеню стала новым центром притяжения всех тусовок.

На самых первых вечеринках Кэмпбеллов, проходивших на Седжвик-авеню, в основном собирались ученики средних классов, которые не попали под слабеющее влияние банд: они оказались слишком юными или слишком примерными либо жили намного западнее контролируемых группировками районов. В те дни Герк говорил всем любителям покурить травку, чтобы они обходили стороной квартал, и даже ставил медляки. «Время от времени мама или папа заглядывали, чтобы посмотреть, что у нас происходит», – вспоминает Герк.

Синди добавляет: «Отец всегда был там. Люди на районе его знали и уважали, так что у нас никогда не бывало насилия или чего-то такого. Нам не надо было нанимать охрану. Мы никогда не обыскивали людей. Когда люди приходили, то проявляли уважение. Для них это был отдых, они встречались и знакомились с другими людьми. Многие встретили там своих парней и девушек».

Об их вечеринке в честь нового учебного года узнали многие, и они стали устраивать вечеринки в комнате отдыха практически ежемесячно. «Герк на самом деле переманил многих с домашних и подвальных вечеринок, на которых нередко появлялись родители, зажигали свет и говорили: „А ну-ка, дети, убирайтесь“, или „Здесь многовато народа“, или „Этого я не знаю“, или „Кто прожег мой пол сигаретой?“ Люди больше не хотели к этому возвращаться», – рассказывает Синди.

Когда Синди, игравшая важную роль в ученическом самоуправлении средней школы Додж, сумела организовать танцевальную вечеринку на круизном корабле, Герк получил хорошую рекламу среди школьников. Летом 1974 года он решил сыграть на бесплатной районной вечеринке; к тому времени он уже регулярно выступал для преданных поклонников на разных тусовках. «После этой вечеринки, – говорит он, – мы просто не могли вернуться обратно в комнату отдыха».

Герк осознавал риски: держать аппаратуру на улице было не так безопасно, к тому же, что вполне вероятно, могли начаться драки. «Поэтому, как только я вышел, я объявил: „Слушайте. Едва что-то пойдет не так, я всё вырубаю. Давайте сразу это проговорим. Здесь дети, здесь взрослые, и мы все хорошо проведем время. Так что если кто-то начнет буянить или выяснять отношения, я всё вырублю, потому что я пришел сюда не за разборками, всем ясно?“ Они ответили: „Хорошо, Герк, нет проблем“, и я начал играть по очереди для старших и тех, кто помладше, – рассказывает он. – Я играл до утра, и мы встретили рассвет».

Герк хотел произвести на публику такое же впечатление, какое на него произвели вечеринки в ямайских кварталах, когда он был ещё пикни[84]. Вместе со своим другом, иммигрантом Коком Ла Роком, они, отделившись от диджеев, игравших диско, стали переводить атмосферу диджеев кингстонских саундсистем, таких как Каунт Мачуки, Кинг Ститт, Ю-Рой и Биг Ют, на язык Бронкса. Герк врубал эхо-систему, и они раскачивали толпу, выкрикивая в микрофон шатауты и короткие рифмованные речовки. У них появился собственный сленг. В одном из клубов, в котором диджеил Герк, подвыпивший завсегдатай приветствовал друзей: «За моего мэллоу[85]! Мой мэллоу в здании!» Такие словечки создавали вокруг ребят ауру уникальности.

Герк внимательно следил за танцующими. «Я курил и ждал, когда закончится очередной трек. И я заметил, что люди ждут определенных моментов», – говорит он. Это было откровение столь же глубокое, как и открытие даба Рудди Редвудом. Толпа просто срывалась с катушек во время коротких инструменталов, основанных на ритм-секции. Мелодия, припев, песни, – всё это оказалось вообще неважно. Дело было в груве. Герк, подобно ученому, разрабатывающему теорию струн, сосредоточился на фундаментальной вибрирующей петле звукозаписи – брейке.

Он стал отбирать песни по звучанию брейков, которое могло бы стать его диджейской фишкой: эпические конга в композициях Apache и Bongo Rock от The Incredible Bongo Band, концертная версия Give It Up Turn It Loose Джеймса Брауна с альбома Sex Machine, заглавная тема к фильму Шафт в Африке, написанная Джонни Пэйтом, Scorpio Денниса Коффи – черный соул и белый рок с быстрым ритмом и часто с афролатинским битом [7]. Герк стирал оригинальные названия с пластинок, и это было очень по-ямайски. «Мой отец говорил: „Прячь названия своих записей, только так ты заработаешь репутацию и завоюешь аудиторию“. Не хочется, чтобы у других людей на районе были такие же пластинки, как у тебя», – объясняет Герк. Такой подход лежит в основе состязательной этики и эстетики соперничества в хип-хопе.

Герк начал работать в технике, которую он прозвал «каруселью». Он использовал две записи одного трека: одна из них содержала оригинал, а вторая была урезана до одного лишь брейка. Когда композиция доходила до конца брейк-дауна, Герк запускал вторую пластинку, закольцовывая пятисекундный брейк-даун до яростной пятиминутной петли, – так получалась импровизированная танцевальная версия трека. Вскоре Герк перестал ставить отдельные песни, сконцентрировавшись на брейках. Его сеты несли танцующих на бурных волнах ударных от одной кульминации к другой. «Как только на танцполе слышали это, все понимали: началось, заднюю включать не вариант, время отдаться танцу, – говорит Герк. – Они хотели слышать брейки, а потом снова брейки, и еще брейки, и еще».

Чтобы собирать толпы побольше, Герк перенес свои вечеринки в Сидар-парк, расположенный выше по Седжвик-авеню. Он видел, как строители подключались к фонарным столбам, чтобы получить электричество, и решил попробовать сделать так же. «У меня был большой усилитель Mackintosh. Эта штука стоила кучу денег и требовала до фига энергии. Она выдавала триста ватт на канал, и когда ее подсоединяли к сети, фонари начинали угрожающе мерцать. Что касается вертушек, то у меня было несколько Technics 1100A, таких огромных, что они даже не включались: тока от пары фонарей было маловато». Наконец Герк обнаружил в парке сарай для инструментов с разбитым окном и отправил туда пацана протянуть еще проводов, чтобы запитать аппаратуру нужным количеством электричества.

Вечеринка потрясла весь район и привлекла новую аудиторию. Аарон О’Брайен, будущий диджей Эй-Джей, тогда торговал марихуаной и жил возле парка Святой Марии. «Все говорили об этом парне, диджее Куле Герке, и я был на взводе: там же собирались все девчонки с района. Конечно, я хотел послушать Герка, но, честно говоря, еще больше хотел кого-нибудь подцепить, – смеется он. – А потом уже я стал фанатом Герка и начал ходить везде, где он играл».

Подросток с Фокс-стрит в Южном Бронксе Джозеф Садлер, называвший себя Флэшем, также был наслышан о достижениях Герка и отправился в Сидар-парк, чтобы проверить, правду ли говорят. «Я увидел здорового, высотой в шесть с лишним футов, парня с невероятной, усиленно охраняемой музыкальной системой. Вокруг веселились люди от четырех до сорока лет. Я такой: „Вау!“ На подиуме Герк играл музыку, которую не услышишь по радио; он был похож на супергероя. Мне понравилось, что он делал и какие ставил пластинки, и я захотел делать то же самое».

Банды распадались, но Герк вводил в моду новую иерархию крутости. Территория, как и раньше, имела значение, но уже другое. Джаззи Джей рассказывает: «Вместо банд люди начали объединяться в маленькие районные крю, каждая из которых наводила свой маленький движ. В каждом районе имелась диджейская или брейк-дансерская крю. Они рассуждали так: „Окей, мы целиком и полностью погружены в свою музыку и любим ее, но если ты зайдешь на наш район без респекта, то мы надерем тебе задницу“. Всё это подпитывалось соревновательным духом».

Дискотеки Герка привлекали крю: на вечеринках у них был шанс показать себя и сделать себе имя. Герк умело поддерживал мир, придерживаясь политики «живи сам и дай жить другим» и мастерски обращаясь с толпой. «Всем нужно было зарабатывать, даже воришкам. Как-то паренек, продававший траву, подошел ко мне и сказал: „А-йоу, Герк, мужик, скажи, что у меня есть трава“. Я мог бы послать его, но сказал ему мягко: „Йоу, Джонни, ты же знаешь, я не могу сказать, что у тебя есть трава, верно?“ Так ему было легче принять отказ».

«Или если я видел, что кто-то начинает устраивать разборки, то никогда не называл их по имени, а просто говорил в толпу: „Йоу, хорош, заканчивай с этой фигней! Ты же мой чел, харэ херней страдать. Ты знаешь, к кому я обращаюсь, и все остальные тоже. Окей? Отлично“. И каждый из них про себя такой: „О, блин, Герк предупредил меня“. Я, может, и играю музыку, но я точно не лох».

Настоящий движ происходил на танцевальных сайферах, где состязались ребята, приходившие ради «каруселей» Герка; там они обретали собственный стиль и характер. Все были слишком возбуждены, каждый слишком верил в свою неповторимость, чтобы методично повторять за партнерами движения хасла[86]. Они просто выпрыгивали один за другим, сменяя друг друга, и творили дичь во время брейков. Герк прозвал их «брейк-бои» – «би-бои», если кратко [8].

Первыми были Трикси, Уоллас Ди, Эмейзинг Бобо, Сау-Сау, Чарли Рок, Норм Рокуэлл, Эльдорадо Майк, а также Кейт в паре с Кевином и дуэт The Nigger Twins. Они исполняли танцы типа бойоинга, в котором би-бой в берете с помпоном, какие носили «Тюрбаны», потягивался и начинал раскачиваться взад-вперед, а помпон прыгал, как мячик, – это и был бойоинг. «Он получил такое название, потому что именно так это и выглядело, – рассказывает Джаззи Джей. – Просто скачешь по всему танцполу, падаешь, и на этом всё. Не то чтобы в этом было много акробатики, всё больше зависело от ловкости и чувства стиля. Всё можно было исполнить и стоя, еще до того, как начнешь кувыркаться на полу».

Джеффри «ДОУЗ» Грин, участник Rock Steady Crew и би-бой второго поколения, впервые увидевший бойоинг в Северном Бронксе в 1975 году, рассказывает: «Другой парень с севера города называл этот танец „пробка и штопор“, потому что танцоры закручивались, а потом выпрыгивали, садились на шпагат, а затем – о-па! – встаешь, затем снова опускаешься и так уходишь в пару простеньких стоек или фризов. Народ тогда и на задницах крутился».

«У Трикси было огромное афро, – рассказывает Синди, – он отрастил длинные волосы. И вот он подпрыгивал, а его афро взмывало вместе с ним. У него еще было движение под названием „Франкенштейн“, когда он начинал двигаться как Франкенштейн, а его афро покачивалось. Это было как целое шоу, понимаешь?»

Герк собрал свою собственную команду диджеев, танцоров и рэперов и назвал ее Herculords. В нее вошли Кок ля Рок, диджеи Тимми Тим и Кларк Кент «Рок-машина», Империал Джей-Си, Блекджек, ЛеБрю, Пеббли Пу, Sweet and Sour, Принс и Уиз Кид. Герк отказывался называть это «крю»: «Этим словом стали называть банды. Когда говорили „крю“, мы знали, что речь идет о банде. Поэтому наше объединение никогда не называлось Herculord Crew – так нас прозвали люди, но мы никогда не указывали это название на флаерах. Мы были просто „Herculords“».

Вложившись в несколько разных саунд-систем, Герк был готов двигаться дальше. В 1975 году он устраивал дискотеки для всех возрастов в здании Полицейской атлетической лиги на Уэбстер-авеню, но ему исполнялось двадцать, и он хотел чего-то большего. На Джером-авеню, недалеко от Тремонта, он нашел клуб «Сумеречная зона» и стал устраивать там вечеринки вместе со своей командой. Он говорит, что крутил видео с Мухаммедом Али, пока ему не сказали: «Йоу, Герк, кончай показывать бои Али, ты этим заводишь засранцев!»

В клубе «Хевало», где было всегда полно народу, Герк раздавал флаеры на свои выступления в «Сумеречной зоне», пока его не выгнали. Он поклялся, что однажды сыграет в этом месте. В один грозовой вечер «Хевало» опустел: все пошли на вечеринку Герка в «Зоне». «Дождь, – говорит он, – был для меня хорошим знаком». После этого владелец «Хевало» позвонил Герку с предложением. Вскоре Герк выступал и там, и в «Экзекьютив Плейхауз» – клубе для более зрелой аудитории.

Люди приходили ради Герка и его рэпа. «Никто еще не слышал ничего подобного, народ стал ходить туда всё больше, и многие возвращались снова и снова за новой порцией кача: „Потому что, видишь ли, мы делаем рок с рокерами, джемим с джеммерами, тусуемся с тусовщиками. Каждый заслуживает немного веселья. Юная леди, не обижай никого! Это не весело, пока мы все не получим немного. Не обижай никого, юная леди!“»

Кок ля Рок и еще один парень из крю Дики давали толпе понять: «Нет такой истории, которую мы не сможем рассказать, нет такой лошади, которую мы не сможем оседлать, нет такого быка, которого не сможем осадить, и нет такой дискотеки, которую не сможем раскачать. Герк! Герк! Кто тот чувак с генпланом из краев Грейси Грейс? Герк! Герк!»

К 1976 году он стал самым популярным диджеем в Бронксе. Больше никаких тараканодавов – диджей Кул Герк сам задавал моду, щеголяя в великолепных костюмах от Lee или AJ Lester. Кутилы, грабители банков и барыги Гарлема приходили на него посмотреть. Он говорит: «Репутация была такая: „Кто зашибает больше всех в Бронксе? Кул Герк и Кок ля Рок делают бабки на музыке!“»

ПЕРЕЗАПИСЬ ДВУХ СЕМЕРОК

1977 год начался очень хорошо, однако впереди всё было не так радужно, и это касалось отнюдь не только Герка.

Проблема была не в том, что соперничество между диджеями и тусовщиками в духе «у кого на районе вечеринка круче» пришло на смену духу борьбы и сопротивления. Такая точка зрения, изложенная без задней мысли многими журналистами и исследователями, столь же ошибочна, как и заявление Роберта Мозеса о том, что Бронкс не может дать миру ничего хорошего. Всё было гораздо прозаичнее. В иерархии крутизны Бронкса люди с пластинками заняли место людей с бандитскими нашивками на куртках. Конечно, насилие не исчезло в один миг, да и как оно могло прекратиться? Однако теперь на дне американского общества проснулся вулкан, извергающий творческую энергию. Ошеломительное эхо этого извержения разнесется по всему свету.

К 1977 году Герк и его соперники начертили новую карту Бронкса. В Южном Бронксе, в районе от Сто тридцать восьмой улицы до Сто шестьдесят третьей, где некогда заправляли всем «Холостяки», «Дикие кочевники», «Дикие черепа» и «Братья гетто», началось восхождение местной звезды Грандмастера Флэша и его команды Casanova Crew. На юго-востоке, бывшей территории «Черных пик», P.O.W.E.R.[87] и «Королевских копий», господствовал Африка Бамбаатаа вместе со своей «Нацией зулусов». На севере правили диджеи Брейкаут и Барон. Запад и ночные клубы Восточного Бронкса всё еще принадлежали Герку. Он оставался неоспоримым королем всего Бронкса благодаря достоинствам своей коллекции пластинок, преданным почитателям и своей саунд-системе.

«Это было невероятно. Он был бог», – рассказывает участник «Нации зулусов» диджей Джаззи Джей. На легендарном конкурсе в Уэбстер-центре Герк, не прилагая особых усилий, просто заглушил систему Бамбаатаа. «Когда Кул Герк играл на воздухе, засранец звучал громко и кристально чисто. Когда мы попытались сыграть на улице, мы запитались кучей маленьких проводков, четырьмя или пятью усилителями, и – пзз, пшз! – всё на хрен взорвалось». Флэш смеется, вспоминая, как он приходил на вечеринки Герка: «Он всегда вгонял меня в краску».

Один фанат Герка, Аарон О’Брайант, после угроз копов перестал барыжить и занялся организацией вечеринок. Он арендовал ночной клуб «Савойская усадьба» на пересечении Сто сорок девятой улицы и Гранд-Конкорс. «Мне хотелось устроить там батл Кула Герка и диджея Пита Джонса. Тогда Пит слыл лучшим диджеем, играющим диско, а Кул Герк был просто лучшим, без вариантов, – вспоминает он. – Я получил согласие Пита, потому что он был бизнесменом и соглашался на любой букинг. Первое, что хотел узнать у меня Кул Герк, – откуда я взял его номер. Он стал объяснять мне, что я не настоящий промоутер. Плюс он намекнул, что если бы хотел, то мог бы сам пойти в „Савойскую усадьбу“, арендовать ее и провести там батл. Он не хотел позволить мне наживаться на нем».

К концу весны Герк заметил, что его аудитория уменьшается. «Дело было не во мне, просто аудитория стала взрослеть. Представь, тебе уже не восемнадцать, а двадцать четыре или двадцать пять, ты можешь выпивать и уже не ходишь на скромные вечеринки для семнадцатилетних, восемнадцатилетних, – вспоминает он. – Приходило новое поколение».

После блэкаута и последовавшего за ним мародерства на улицах появилось множество крю, обзаведшихся новой аппаратурой, которые стали отбивать аудиторию у Герка. У Флэша имелись точность, изысканность и чутье настоящего артиста, у Бамбаатаа – свои записи и поддержка квартала «Бронкс-Ривер» за спиной. О’Брайант и сам начал диджеить под псевдонимом ЭйДжей; он стоял за вертушкой вместе со своим новым наставником Лавбагом Старски и завоевывал Гарлем. Герк рассказывает: «Я отстал и не переехал с остальными в даунтаун из Бронкса».

В конце концов Герк согласился сыграть с ЭйДжеем на вечеринке в «Экзекьютив Плейхауз», приуроченной к началу учебного года. Как вспоминает ЭйДжей, все билеты были проданы, но Герк уже не являлся главной приманкой. «На моем шоу был Флэш. Я позволил ему отрываться и выпускал к микрофону Мелла Мэла, – рассказывает ЭйДжей. – Но это не помогло карьере Герка: он угасал на глазах».

Спустя несколько месяцев Герк готовился к очередной ночи в «Плейхауз», который теперь назывался «Искрой», и вдруг услышал, что начинается потасовка. «У Майка, отвечающего за свет, возникла перепалка с кем-то на входе», – вспоминает Герк. Майк не впускал троих мужчин в клуб, и они всё больше и больше выходили из себя. Когда Герк пришел, чтобы уладить ситуацию, один из мужчин достал нож. Герк почувствовал, как нож трижды пронзил его бок. Когда он поднял свою окровавленную руку, чтобы защитить лицо, нападающий еще раз ударил его ножом в ладонь, а затем сбежал с остальными по лестнице и скрылся в ночи. «Это заставило меня замкнуться в себе», – произносит Герк, глубоко вздыхая.

Это был 1977 год.

Боб Марли восстанавливался на Багамах после покушения. В местной студии он спел: «Многим придется еще пострадать. Многим придется еще умирать. Не спрашивай меня почему». В ЮАР Стив Банту Бико[88] лежал без сознания, связанный и голый, на заднем сидении полицейского «лендровера». Лидеры группировки Баадера – Майнхоф[89] были найдены мертвыми в тюремных камерах, по версии властей, это было коллективное самоубийство. «Красные кхмеры» устроили кровавую жатву. Организация «синоптиков»[90] и партия «Молодые лорды», охваченные вспышками насилия, двигались к своему финалу. В Лондоне, как и в Нью-Йорке, кризис капитализма привел к тому, что целые кварталы оказались заброшенными, а внезапное появление на Кингс-роуд панков с ирокезами и пирсингом в кожаных куртках вызвало приступы истерии. Казалось, кто-то обнулил историю всего человечества и мы начинали сначала.

В Бронксе время Герка подходило к концу, но новая культура, выросшая вокруг него, захватила воображение молодого поколения. Герк избавился от всего лишнего, оставив лишь самые базовые элементы: ритм, движение, голос, имя. Так он призвал дух, витавший и на площади Конго, и в Гарлеме, и на холме Уарейка. Казалось, новая культура двигалась туда-сюда, формируя петлю истории, – история уподобилась лупу, который взывает и отзывается, скачет, вертится и постоянно обновляется.

Петля истории и звука – альфа и омега хип-хопа, между ними – поворотная точка, где исчезают швы и начинается бесконечное движение, обнажающее новую логику циклического взгляда на мир.

ДиЭмСи (справа) и Ран (в центре) выступают на вечеринке в честь шестнадцатилетия дочери воротилы звукозаписывающего бизнеса Чарльза Коппельмана. © Josh Cheuse/WFN