– А, Мисумба? – Марио тут же перешел на китуба, но судя по тому, как энергично он говорил, все поняли, что колумбиец ругается.

– Марио, погоди, – пытался вклиниться в поток брани Мисумба. – Что ты горячишься? Я узнал о нападении только сейчас, когда охранники порта нашли труп шофера грузовика.

– Тебе труп рассказал, кто его убил и на кого именно он совершил покушение? Или это какой-то новый дедуктивный метод? Или проще? Ты услышал выстрелы, которые не мог не слышать, высунул свою наглую конголезскую рожу в окно, увидел всю диспозицию с высоты птичьего полета и, обгадившись, как чайка, спрятал голову под крыло до тех пор, пока стрельба не стихла. Тогда ты решился мне позвонить, чтобы узнать, жив ли еще старина Санчес или отдал Богу душу вкупе с Гиваром, отказавшимся давать тебе взятку. А еще звонишь, чтобы не заподозрили тебя в соучастии в организации покушения. Может, ты с легкостью отказался от затеи вытрясти деньги из Гивара, потому что уже получил деньги за шкуру француза? Всего-навсего требовалось выманить Гивара в порт с помощью угроз не принять его грузы, а потом позвонить, дескать, Санчес и Гивар вышли из офиса, берите их тепленькими. А?

– Марио, – дрожащим голосом заблеял Мисумба, – ты что, друг? Разве я посмел бы? Мы же друзья, партнеры. И потом, я ведь не самоубийца.

С последним доводом Санчес не мог не согласиться.

– Имей в виду, Мисумба, узнаю, что ты каким-то боком к делу, прошлые заслуги не помогут. И разберись со своими охранниками. У кого-то рыльце в пушку.

– Я им покажу! – вдохновился снятыми с него подозрениями Самуэль.

– Покажи, – разрешил Марио. – Думаю, их это впечатлит.

Закончив разговор, он прикрыл глаза. Марио был в ярости, внутри него все клокотало. Правда, внешне это никак не проявлялось. Колумбиец злился на себя, что не предусмотрел возможности покушения в порту, где полно вооруженной охраны. Круг тех, кто слил информацию о поездке, очень узкий, тем более решение ехать в порт Гивар принял спонтанно. Вариантов всего два – консульство и Понс.

– Месье Санчес, – вывел его из задумчивости голос Адрианы. – Я от отца узнала, что вы с ним попали в серьезную переделку, а вы закрыли его собой.

– Сеньорита, это моя работа, – когда он волновался, иногда вставлял в свою речь привычные испанские словечки. Девчонка напоминала ему жену. А может, дочь. Его дочери, которую он назвал Миладрес в честь бабки, исполнился бы в этом году как раз двадцать один.

– Вам что-нибудь принести выпить?

Слуги переглянулись – Адриана не отличалась любезностью.

– Спасибо, chiquita[18], – он улыбнулся, испытывая чувство непрошенной симпатии и тяги к девушке. «Наверное, после всплеска адреналина размягчился, – подумал Марио. – Да и на Лурдес она похожа».

Воспоминание о Лурдес всегда вызывало тягучую, как патока, тоску, липкую, неотвязную, беспросветную. Санчес почувствовал себя стариком. Как давно он живет, сколько всего с ним случилось за годы и годы скитаний.

– Так что? – напомнила о себе Адриана.

– Нет, спасибо. Вам, сеньорита, сейчас тоже следует спрятаться в доме и, до тех пор пока я не разберусь, не стоит никуда выезжать с виллы.

Она фыркнула, дернула острым плечиком и ушла, не попрощавшись.

Адриана тут же улетучилась из мыслей Марио. Прихрамывая, он дошел до кабинета Гивара.

– Разрешите, сеньор? – постучался он.

– Как вы, Санчес? – француз быстро выбрался из-за стола, шагнул ему навстречу.

– Один вопрос, сеньор. Вы говорили кому-нибудь в консульстве, что после едете в порт?

– Нет, – задумавшись, припомнил Гивар. – Нет. Решил, когда уже оказался на улице. Вы кого-нибудь подозреваете?

– Выясняю, – коротко ответил Санчес. – Вам кто-нибудь угрожал последнее время?

Гивар рассмеялся, сел в глубокое кожаное кресло около стола, жестом пригласил телохранителя сесть напротив. Но тот остался стоять.

– Вы не поверите, Санчес, но мне за всю мою жизнь никто никогда не угрожал.

Марио пожал плечами, то ли не поверив, то ли недоумевал, как такое вообще возможно.

– В ближайшие дни вам нельзя никуда выезжать.

Гивар снова засмеялся.

– Да вы шутник! С меня хватит сегодняшних впечатлений.

– Вы доверяете своей охране?

Долгий тяжелый взгляд Гивара был убедительнее слов. Впрочем, Санчес и не сомневался, что его шеф, не веселый легкомысленный лягушатник. Он заработал миллионы и, несмотря на уверения, что никто ему не угрожает, предпочитает сидеть на вилле с толпой охранников, выписанных из Франции. Не взял бы он на работу кого попало.

– А что Понс? Давно он у вас работает?

– Года три… Вы его не очень прессуйте, Санчес. Мне шофер еще нужен… А то у вас такое решительное выражение лица, что я начинаю опасаться за бедолагу Понса.

– Не виноват – будет жить, – угрюмо пообещал Марио.

Спустившись в гараж и улучив момент, когда там не было никого, кроме Понса, снова качавшегося на задних ножках стула, Санчес подошел и без лишних слов взял шофера одной рукой за горло. Понс выпучил глаза и поболтал ногами в воздухе, но они не доставали до пола, так как стул как раз коснулся спинкой стены.

– Жить хочешь? – спросил колумбиец по существу.

Понс судорожно всхлипнул горлом, пережатым крепкими смуглыми пальцами.

– Твоя работа? – задал следующий вопрос Марио.

– Не-ет, – просипел Понс, побагровев. – Пусти.

Санчес слегка ослабил хватку, похлопал по карманам шофера, достал его телефон, проверил исходящие и входящие звонки с момента выезда машины Гивара со двора консульства. Таковые отсутствовали. Он вернул ему телефон и убрал руку с горла Понса.

– Живи, – разрешил он. – Пока. Но если ты обманул, на куски порежу.

Понс смотрел исподлобья, потирая покрасневшее горло с кровоподтеками от пальцев Марио.

– Дурак ты, Санчес. Бешеный! Тебе лечиться надо.

Его реакция понравилась колумбийцу. Он рассмеялся, чувствуя, как напряжение потихоньку отступает. На Понса ему думать не хотелось. Он хлопнул шофера по плечу, мол, без обид.

Машина Санчеса стояла на улице около виллы, кузов и крышу засыпал розовыми лепестками цветущий куст бугенвиллии. Марио подумал, что, попади пуля на полметра выше, теперь бы его машину забирал Мартинес или Мбаза и думали бы о нем в прошедшем времени. Хотя Мбаза и Мартинес сейчас, наверное, уже в поезде по дороге в Браззавиль.

Но Марио ошибался. Едва добрался домой и, переодевшись, прилег на деревянный диванчик, подложив под голову атласный вишневый потертый валик, от калитки кто-то позвонил. Санчес встал с проклятиями, но Мартинес уже справился с калиткой и чуть вразвалочку шел навстречу с улыбкой и большой бутылью в руке.

– Какого дьявола ты здесь делаешь, Луис? Ты должен быть в поезде.

– Скажи спасибо дорогуше Мбазе. Парень подобрал таких страшенных мужиков в качестве охраны, что я сам испугался. А уж твой китаец, тот и вовсе в штаны наложил и отказался от наших услуг.

Санчес привык к грубоватой манере общения с Мартинесом.

– А ты, старый, куда смотрел? На «дудке» играл[19]?

– «Дудка» не помешала старому осмотреть груз и потолковать с людьми со склада, – лукаво подмигнул он. – Вот, кстати, ромом у них разжился. Настоящим, нашим.

– Проходи, hombre[20], – посторонился Санчес, предчувствуя хорошие новости. Первые за эти дни.

Прихрамывая, он зашел следом. На стол поставил два небольших стаканчика, принес с кухни лед в лотке, стукнул им об стол, рассыпав часть по столешнице, и, не обращая на это внимания, распорядился:

– Принеси из холодильника оливки и консервированную ветчину.

Мартинес послушно выполнил указания. Налил Санчесу и себе рому, выпил, удовлетворенно поцокал языком и только тогда сел к столу.

– У них там в ящиках оружие. Так-то, Марио. «Калашниковы» новенькие.

– Точно? Весь груз автоматы? – Санчес покусал губы в задумчивости.

Луис кивнул, засовывая в рот оливку.

– Китаец не похож на бандита. Как он тебе показался?

– Не похож, – согласился Луис, наливая еще рому. – А тебя, говорят, чуть не замочили? Я был в порту и слыхал о перестрелке. Оборзели бандюки.

Они переглянулись и засмеялись. Выпили еще.

– На разведчика похож, – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Марио.

– Тебе виднее, – хмыкнул Мартинес.

– Поаккуратнее, – рассердился Санчес. Он не любил, когда друг затрагивал эту скользкую тему.

– Мутный тип. Но документы у него в порядке, – покладисто, но с насмешливым выражением лица сказал Луис. – Я проверил еще в самом начале встречи. Потом уж он увидел наших головорезов и расстроился. Хотя, знаешь, командир, по-моему, он больше меня испугался, а наши бойцы стали просто благовидным предлогом отказаться.

Мартинес по привычке, еще с ФАРК называл Санчеса командиром. Марио действительно очень быстро стал командиром у партизан. Окончивший школу и первый курс университета, он считался среди партизан-крестьян слишком умным.

– Спросил: «Вы партизан?»

– Да ну? – Марио встал и прошелся по комнате, морщась от боли в ноге. – За какого партизана он тебя принял? На конголезца ты совсем не похож. Вы говорили по-французски?

Мартинес кивнул, налегая на ветчину. Откинулся на спинку стула, вздохнул.

– Сейчас бы ахиако[21].

– Здесь есть неплохой суп из курицы с арахисом. Мне Джиневра готовит.

– У тебя есть Джиневра, – скабрезно оскалился Луис. – А мне, бедному, некому стряпать супы.

– Она почти старуха, болван! Домработница. Она мать Нгие и Окааны, который погиб на гидроэлектростанции, помнишь?

Луис покивал.

– После Лурдес так ничего серьезного у тебя? – осторожно спросил он.

Санчес скривился от напоминания…

Когда он уехал навсегда из отцовского дома, его новым жилищем стала хижина и нары, которые он делил с Луисом. Обитали партизаны в юго-восточных провинциях Колумбии, в джунглях у подножия Анд. Там Марио и встретил Лурдес, семнадцатилетнюю партизанку, одну из многих девчонок, воевавших наравне с парнями.

Невысокая худенькая, с маленькими руками, длинными смоляными волосами, крупными карими глазами и небольшим черным пушком над верхней губой. Она не обременяла себя многими знаниями, как городские девчонки, но ухитрялась и в джунглях ухаживать за своими богатыми волосами и даже в камуфляже и резиновых сапогах выглядела кокетливой. Ручки, лежащие поверх висящего на шее автомата, были с маникюром, сделанным подружками. Марио, оторванному от дома, хотелось уюта, а она умела его создать из ничего. Плела коврики из соломы, пальмовых листьев, готовила, стирала без конца свои немногочисленные вещи, хлопотала неутомимо.

Санчес уже тогда выглядел угрюмым типом, а она словно этого и не замечала, даже когда еще ничего между ними не было, могла подойти и обнять. А если долговязый Марио сидел под навесом с другими командирами и совещались, Лурдес позволяла себе еще большую вольность. Подбегала, целовала его в макушку и птичкой упархивала. Ее все считали блаженной, и никто не ругал, просто не обращали внимания. А Санчес обратил. И сначала в шутку стал отвечать на поцелуи. Его забавляло, как она теряется и смущается.

Когда Марио впервые заболел малярией, очень тяжело, с высокой температурой, перешедшей в бред, Лурдес не отходила от него ни на шаг.

Тогда же на Мартинеса вышел человек от Марго, обеспокоенный затянувшимся молчанием Санчеса. Он же достал лекарство, а Луис догадался, что друг не просто идеалист-революционер.

А Лурдес осталась с Марио. Он испытывал к ней особую нежность. Эта девочка была вся его – и телом, и душой, и помыслами. С важным видом она повторяла слова Марио, транслировала его мнение по тому или иному поводу в лагере партизан. Окружающие посмеивались, а потом их поженили.

В лагере был свой католический священник отец Карлос. Он обвенчал Марио и Лурдес, а затем и крестил их дочь Миладрес. Крестным стал Мартинес.

Конечно, Санчес оберегал Лурдес и дочь как мог. В акциях она как только забеременела уже не участвовала. Так прошел год. Девочка начала ходить…

Марио и Луиса не было в лагере, когда на партизан напал один из отрядов «парамилитарес»[22]. Выжили немногие, кто успел убежать в джунгли. Тех, кого не убили, взяли в плен и страшно пытали, перед тем как убить.

Санчес уже видел мертвых партизан и полицейских, с которыми, в основном, происходили столкновения фарковцев. Но когда выжившие в стычке с парас партизаны, стараясь не встречаться с Санчесом взглядами, подвели его к большому куску брезента, засиженному роем мух… из-под брезента торчали ступни, босые и обутые. Откинули этот импровизированный саван… Если бы не Мартинес, Марио упал бы. Он пошатнулся, оперся о плечо друга и побелел.

Лурдес не пытали, не били (этого бы Санчес наверное не вынес), ее просто застрелили вместе с дочкой. Они лежали на земле, обнявшись…

Недели две Марио пил, забывшись с тростниковой водкой, которую вливал в себя чудовищными дозами, и с марихуаной.

Придя в себя, он без прежней отстраненности начал убивать, прославившись среди партизан, «парамилитарес» и представителей власти своей неуемностью и жестокостью. «Мачете» – такое прозвище он получил тогда, потому что стрелял Санчес редко, испытывая удовлетворение в опасных схватках, в близком бою. Он разрубал противников, справляясь за счет ярости, недюжинной силы и ловкости, с которой владел оружием партизан – мачете.

На связь из Центра с ним выходили в основном мужчины. Никогда Марго. Она предупреждала, что они после принятого им решения больше не увидятся. Лишь передала соболезнования в связи с гибелью жены и дочери.

А Санчесу особенно по ночам мерещился запах молока, которым пахло от дочки – Лурдес кормила ее до самой их гибели, потому что в джунглях это было единственное надежное питание для младенца. Марио и сейчас помнил этот запах и чувствовал его иногда…

С Марго он еще раз все-таки увиделся через два года после смерти дочери при очень неприятных для него обстоятельствах, незадолго до отправки его в Африку…