Когда все от меня отстали и за стенкой утихло, я решил дочитать все то, что понакидали в аккаунт Его Темнейшества. Не потому, что мне хотелось еще добавить к моим страданиям. Просто душе было уже все равно, это разум еще сопротивлялся и требовал: «Нет, ты разберись, доведи дело до конца». При моей-то любви к спискам, порядку и конкретике трудно было от этого отказаться. Это на отца я могу наорать, – глядишь, он меня и пожалеет, хотя не факт. А на каждого хейтера не наорешься. Я листал сообщения в личке, упавшие туда до того момента, как я ее закрыл. Листал, листал, листал. В глазах уже рябило от всех этих уродов и садистов. Если бы в личку был встроен счетчик повторов, то я бы заглянул в него, чтобы узнать, каким словом сколько раз меня обозвали. Нет, столько сообщений и просто оскорбления и наезды, никаких зацепок. Неужели можно вот так, без особых доказательств, обвинять человека? Причем вот так дружно, в едином прорыве. Почему все уверены, что это был я? Почему никто не высказал все в лицо и не дал мне шанс сказать свое слово?

Эта пытка больше не могла продолжаться, и я хотел уже отбросить телефон, все равно он скоро разрядится. Но вдруг увидел одно сообщение в личке: «Не верю, что это сделал ты». Кто, кто его написал? Я судорожно выдохнул и открыл профиль отправителя. Имя было, конечно, придуманное, но по фото выяснилось, что это была наша Ряженка, Ира Ряженинова, самая тихая и незаметная девочка в классе. Мы никогда с ней не общались, хотя, наверное, могли бы объединиться на почве незаметности. Время было уже позднее, но у меня вопрос жизни и смерти, и я решил написать ей.

«Ира, привет. Извини, что поздно. Если не спишь, ответь, пожалуйста».

Пожалуйста. Пожалуйста, ответь. Повисла пауза. Конечно, спит она уже. Утром только, может быть, и увидит.

«Привет».

«Ира, почему все сегодня утром на меня окрысились? Я правда не понимаю».

«На днях в овраге был адский стрим. Все думают, что это ты».

Что?!

«Почему?»

«Тебя два дня не было в школе».

«И что? У меня были дела».

«Дело в том, что стрим сорвали».

И Ира рассказала мне, что по школе теперь ходит легенда о том, как один мальчик рассказал про стрим своему старшему брату. Тот не побоялся пойти в овраг и прямо на камеру надавал тому челу по шее, по морде, по заднице – в общем, куда дотянулся. Стример был в маске и в толстовке с капюшоном, похожей на мою. Из-под капюшона свисала челка, похожая на мою. В нашем классе стрим никто не смотрел, но из соседнего класса один мальчик подключился и сказал нашим, что тот стример был похож на «вашего придурка Кирю». Раз я не пришел в школу, значит, зализывал полученные раны – все совпало.

«А ты почему веришь, что это был не я?»

«Я видела, как ты подкармливаешь кошек. Не может человек, который кормит бездомных животных, быть мучителем».

Я хотел напуститься на Ряженку с обвинениями: что же она молчит, если может опровергнуть все обвинения? Но потом спохватился и решил: а что она может? Стоит ей только вякнуть в мою защиту, как хейт покатит с новой силой – типа, изгои посмели объединиться. Ряженке припишут, что если она защищает маньяка и живодера, значит, сама такая же. И мне стало ее жалко. Она этого точно не заслужила. Я не могу ее так подставлять, она единственная, кто не отвернулся от меня. И это она дала мне то неизвестное из уравнения со звездочкой. Задача «в чем заключается преступление» решена. Теперь нужно выполнить задание со звездочкой – доказать, что тот, кого считают преступником, не виноват. А это уж должен сделать только я сам. Только вот как?

«Спасибо, Ира, это и вправду был не я. Эти два дня я лечил кошку и делал группу по ее спасению. И спасибо за то, что подписалась».

Единственный выходной прошел так себе. Обе ночи я не спал, ворочался и думал, что мне теперь с этим делать. Стоит ли все рассказать Диане? В воскресенье я отнес кошку в клинику на уколы, но Дианы там не было. Со мной напросилась мама, а при ней даже с Настей особенно не поговоришь. Мама только поохала над «бедной кисонькой». Представляю, как бы она охала надо мной, если бы я ей все рассказал. В понедельник утром я проснулся с тяжелой головой и твердым намерением сказаться больным…

Я взял телефон, снял его с зарядки. Открыл группу – там все прекрасно: новые подписчики, донаты, куча лайков и комментариев. В том числе от тех людей, которые вчера меня закидали самой отборной тухлятиной. Одно плохо: надо вывешивать новые посты, надо дорисовывать стикеры, а у меня на это нет никакого вдохновения.

По привычке я открыл электронный дневник, чтобы посмотреть расписание. Зачем оно мне сегодня? Я же туда не иду.

Расписание изменилось, любят у нас его перестраивать как им вздумается: то физру поставят неожиданно, то второй урок математики. Сегодня последним уроком поставили вместо биологии «час милосердия». Час – ну вы серьезно? – милосердия! Даже смешно стало. Нас учат быть добрыми к разным зверюшкам, но не очень-то учат быть добрыми друг к другу. Ну или хотя бы адекватными. Хотя бы не набрасываться стаей, все на одного, просто потому, что кому-то что-то показалось!

О, я хотел бы притащить того парня из соседнего класса на этот «час милосердия»! Устроил бы ему очную ставку: надел бы капюшон, черную маску и предложил бы – ну давай, опознавай, я это был или не я. А челка такого ли была цвета? А шнурки на толстовке какие были? А глаза того чела он вообще видел? Но, конечно, я не могу никого туда притащить. Я даже не знаю, кто это. Даже если спрошу у Иры, она тоже вряд ли знает. Если о тебе пошел слух, это все, это конец. Потому что никто не знает, как бороться со слухом. Он как тень, как дым, как призрак. Не будешь же ты бегать за дымом.

Тут на кухню вышла, потягиваясь, Шот. Стала тереться об мою ногу и требовать завтрак, тряся своим лемурским хвостом. Так. А что, если…

Я подгадал так, чтобы прийти в школу точно к началу последнего урока. Чтобы не столкнуться ни с кем в коридоре и не дать окончательно деморализовать себя. В класс я вошел вместе со звонком. На груди у меня висел мой школьный рюкзак.

– Приперся.

– Ну, вы поняли, что он совсем спятил.

– Бак потек.

– Как только совести хватило!

Снова мне навстречу полетел гудящий шелест разозлившегося пчелиного роя. Но я был готов к такой встрече, вышел к доске и остался там стоять.

– Кириллов, во-первых, здравствуй! Почему не был сегодня на уроках? И вчера тебя что-то не наблюдалось в школе, и позавчера. Во-вторых, проходи, садись на место.

Но я не шелохнулся.

– Ладно, так стой, если тебе тут комфортно.

В классе засмеялись.

– Тема нашего «часа милосердия» сегодня… – начала было говорить классная, но я ее перебил:

– Извините, пожалуйста, Наталья Владимировна! Можно сегодня этот час проведу я?

Такое в нашем классе практиковалось, классная иногда поручала подготовить кому-нибудь доклад – что-нибудь о правилах поведения, экологии, этике и морали. Обычно желающих было мало, потому что оценок, кроме «спасибо», за это не ставили. Мы просто отбывали «час милосердия» – а чего, не математика же, на которой нужно головой думать, просто сиди и слушай – или не слушай, только тихо сиди.

– Э-э-э, ну… хорошо, – ответила классная после секундной задержки. – Какую тему ты подготовил?

– Я хочу рассказать одну сказку.

Одноклассники загудели недовольно: ой, посмотрите-ка, выискался сказочник!

Рюкзак на моей груди зашевелился.

– Жил-был один человек, – продолжил я, с трудом пробиваясь сквозь этот гул.

– Потише, пожалуйста, – помогла мне классная.

– Этот человек жил всю жизнь, как будто он на острове… или «в домике». Он никого не будет трогать – и его никто не будет трогать.

Класс загудел еще сильнее.

– Он принял решение жить вот так, потому что он такой от рождения. Ему трудно говорить с людьми, даже с родителями, потому что все ждут от него, что он будет хорошим, а он не знает, чего именно всем надо. Все люди разные, и слова «хороший человек» все понимают по-разному…

– Это ты сейчас к чему? – выкрикнул Сокол.

Следом понеслось: «урод», «клоун», «придурок», «сними рюкзак, тупень».

– Помолчите! Дайте ему сказать! – взметнулся над всем этим злым роем пронзительный девчачий голос.

Я с благодарностью посмотрел на Иру Ряженинову. Я даже не помню, как звучит ее голос, и тем более не мог предположить, что он может быть таким сильным.

– Тихо! Тишина! – раздалось со стороны учительского стола.

Я решил больше не тратить силы на слова и приступить к самому главному. Я подошел к передней парте среднего ряда и поставил на нее рюкзак и положил на него руки. Сидевшие на этой парте словно отшатнулись от меня: один отодвинулся влево от рюкзака, другой – вправо.

– И однажды этого человека нашла одна бездомная кошка. «Зачем она мне? – подумал этот человек. – она будет лишней в моей жизни». Но кошке было очень плохо, и он решил, что в его «домике» уж для кошки найдется свободный уголок.

С этими словами я расстегнул молнию на рюкзаке, и из него показалась голова Шот.

– Этот человек – я. А та кошка – она. Те два дня, что меня не было в школе, ее надо было лечить. Но ветеринарную клинику затопило горячей водой, и я с одной моей знакомой… мы сами делали ей уколы. И еще мы создали группу, чтобы собрать деньги на лекарства и еду для этой кошки. И на рюкзак с иллюминатором, чтобы она могла гулять на улице и при этом ощущала бы себя в безопасности. Как вы догадываетесь, этот человек не мог причинить вред никакой другой кошке.

В этот миг Шот выбралась из рюкзака и принялась гулять по партам. К ней сразу устремились все взгляды и со всех сторон потянулись руки, чтобы погладить. Она как будто вышла на сцену и теперь получала причитавшееся ей восхищение.

– Это она! Та самая кошка!

– Смотрите, какие ушки!

– А какие глазищи!

– Она такая плюшевая!

– Она похожа на совенка!

– А что у нее в лапе?

– Нам часто говорят на этих занятиях, чтобы мы были добры к бездомным животным. И вот я так и поступил. В лапе у нее порт – катетер для капельницы, чтобы не втыкать каждый раз иголку. Пока она жила на улице, она заболела болезнью, от которой умирают тридцать процентов заболевших кошек. И если бы не я, то она бы точно умерла. Я познакомился с доктором Настей, она ветеринар. Те два дня, пока я не ходил в школу, она давала нам лекарства бесплатно. Но ее клинику затопило, и теперь ей нужен ремонт. В нашей группе мы собрали…

Я назвал сумму, которая образовалась на моей карточке за эти дни, – она казалась впечатляющей. Кто-то, услышав ее, присвистнул.

– Если вы не верите, что я – Человек – админ кота, то могу показать исходники всех картинок, которые я уже запостил. Вчера я хотел дорисовать обещанный стикерпак, но… был немного не в настроении. Надеюсь скоро это исправить.

Меня слушали теперь молча. Многие опустили взгляды в парты. Черт, после всего, что они мне наговорили, теперь я должен похвалить их! Ребятушки, спасибо за донатушки!

– Эту сумму мы собрали благодаря вам. Вы все прекрасные… – тут мой голос предательски задрожал, но я справился с волнением. – Вы все прекрасные люди. Этих денег хватит, чтобы долечить Шот, купить ей кучу корма и кошачьих игрушек, и даже на рюкзак с иллюминатором хватит. Остальные деньги, если вы не против, я передам на ремонт клиники доктора Насти. Да, это платная клиника, но, как я узнал, там иногда оказывают помощь бесплатно. Если мы будем передавать им донаты из нашей группы, то сможем попросить оказывать бесплатную помощь чаще и они могли бы купить для этого шприцы и лекарства. И последнее, что я хочу сказать: люди могут быть не такими, как кажутся, и надо давать им возможность все объяснить. Ну, вы поняли, о чем я…

В классе повисла тишина. Классная смотрела на всех удивленными глазами. Часть этой истории осталась для нее за кадром, и она, похоже, догадывалась об этом.

– Смотрите, она трясет хвостом, как король Джулиан! – закричала одна из девочек, кажется Ландышева. – Это точно Шот из той группы!

И кто-то, кажется Авдохин, начал, придуриваясь, напевать песню из «Мадагаскара» – «ай лайк ту мув ит, мув ит».