Кто бы знал, как на следующее утро мне не хотелось идти в школу! Какая может быть школа, если вокруг столько важных дел?! Диана с утра написала, что Настя сегодня откроет клинику и после школы я могу нести Шот на процедуры. Ура, и нет. Ура – потому что я теперь избавлен от должности держателя брыкающихся кошек. Нет – потому что теперь исчез повод, чтобы позвать Диану домой и обсудить еще кое-какие идеи для группы «Sweet Шот». Пока я завтракал, мне пришла в голову идея, как нарисовать кошку-сову, и эту картинку мы с ней сможем напечатать на футболках, это не так дорого. Ну, если Диана захочет, конечно. Когда выходил из дома, решил проверить баланс карты. Ничего. Кто бы сомневался. Нужна была кому-то чужая кошка с ее жалкими постами.

Если так и дальше будет продолжаться, то проще уж просить деньги у мамы, чем у всего интернета. Не сказать, чтобы я сильно уж верил в человечество, но решил дать ему еще один шанс. Чтобы лишний раз не дергаться и не проверять баланс карты поминутно, я решил подключить уведомления – если что-то поступит, я буду знать. Особые надежды я возлагаю на стикерпак, который нарисован примерно на одну треть, – у меня ведь еще и уроки, и лоток, и миска, которая должна быть «либо с едой, либо блестеть» – слова моего отца. А еще Шот, которая выздоравливает и становится слишком милой для того, чтобы ее лишний раз не потискать. Я думаю, что, если все сложится удачно, я куплю ей нормальный которюкзак – такой, с круглым выпуклым окошком – и буду с ней гулять. Потому что, наверное, это не очень хорошо – держать животное круглыми днями взаперти, без свежего воздуха. Неужели это я правда так думаю? Еще недавно я был уверен в том, что свежий воздух – это миф, которым меня хотят выманить из дома. В кого я превращаюсь?

С такими мыслями я дошел до школы. На крыльце спохватился и начал думать о том, что я буду отвечать классной о своем самочувствии. Но, как выяснилось, готовиться нужно было не к этому.

Едва я вошел в класс и уселся на свое место, как Сотников, единственный человек, которого я был готов терпеть за своей партой, вдруг молча, стараясь не встречаться со мной взглядом, собрал свои вещи и пересел к Барабанову. Ну и ладно. Не очень-то и расстроюсь, подумаешь. Одному лучше – места больше и вообще…

Начался урок истории – легкий для меня предмет, на нем можно расслабиться. Я сидел, слушал в половину уха, рисовал на полях наброски для стикеров: кот, сова, сова, кот, перо, хвост, клюв, глаз, лапа, когти и так далее. Как же хорошо было эти два дня дома! Думал, рисовал, лечил, спасал. Девушка ко мне в гости приходила! Два раза! Эх, знали бы все эти люди, которые меня сейчас окружают, какой я на самом деле человек. Что я не нелюдимое нечто, которое занавешивается длинной челкой и ни с кем не разговаривает, а у меня тоже есть, не знаю, душа, там, сердце…

Я оторвался от набросков и обвел взглядом класс. Слева от меня через проход сидела Ландышева. Когда она заметила, что я смотрю на нее, недовольно уткнулась в тетрадь. Странно, обычно она строит мне какую-нибудь рожу – например, закатывает глаза, «отстань, урод». Ландышева толкнула локтем свою соседку Климову, и они обе на меня осуждающе уставились. Ну да, я прогулял два дня, даже наврал классной, что такого-то? Ну, прямо позор-позор, ага.

Климова ткнула ручкой в спину Жданова, тот обернулся, и она кивком головы в мою сторону указала ему на меня. Что за новости? Жалуется? На что? Жданов посмотрел на меня таким взглядом, будто готов закопать меня на месте. Потом толкнул своего соседа Сокола, и они вдвоем стали сверлить меня взглядами. Да что не так-то? Что случилось за эти два дня, пока меня не было? И так до конца урока, на кого бы я ни посмотрел, везде встречал что-то непонятное – осуждение, сдвинутые брови, сжатые губы и даже «готовься, козел». К чему? Да, я не самый дружелюбный парень в классе, но и расстреливать меня взглядами пока не за что. Ну, теперь вы понимаете, за что я не люблю школу. Ты еще ничего не сделал, а тебя уже все ненавидят и иногда начинают ненавидеть внезапно.

Историчка стала диктовать домашнее задание, а это верный знак того, что урок заканчивается. Если до домашки обычно все сидят тихо, то с этого момента начинают расслабляться – греметь стульями, шаркать ногами, шелестеть бумажками и шептаться. Вот и сейчас по классу поползла волна шепота – просто гудение и шелест, в котором, если прислушиваться, можно различить отдельные слова. Я прислушался – этот гул и шелест был обо мне, такие звуки рассерженного роя: «Я говорю тебе, это он!», «А почему тогда рожа не разбита?», «Да я говорил вам, что это была постанова», «Еще в школу приперся!», «Как только наглости хватило!». Так, стоп. Почему это у меня должна быть разбита рожа? С этого места, пожалуйста, поподробнее.

Прозвенел звонок на перемену. Историчка разрешила собирать учебные принадлежности. Я встал и громко спросил. Я обычно так и делаю в подобных ситуациях. Из-за этого говорят, что я слишком прямой и не гибкий, не всегда понимаю, как надо вести себя в разных ситуациях. А как еще вести себя в этой ситуации? Ходить весь день и думать: это про меня или про кого-то другого? Если про меня, то это вообще о чем? Так вот, я встал и громко спросил:

– Про чью рожу вы сейчас говорите?

Зудение злого улья накатило с новой силой: «Совсем страх потерял!», «Да ему вообще не стыдно!», «Сволочь такая».

– Про чью. Рожу. Вы. Сейчас. Говорите.

– Да про твою, садюга! – воскликнул Жданов, видимо сильно удивившийся моей смелости.

Я? Садюга? После того, как я уже который день спасаю кошку?

– Так! Что за слова такие? Рожа, садюга… – это в гудение улья вклинились возгласы исторички. – Быстро собрались и марш на следующий урок!

Я просто замер на месте. Каждый, кто проходил мимо меня, разве что не плевал в мою тетрадь, которая лежала на парте.

– Котиков еще рисует, – бросила Ландышева, – после всего, что сделал.

А что я сделал? Что? Нет, я привык к тому, что меня высмеивают, меня игнорят, не замечают, отпускают шуточки по поводу того, как я всех сторонюсь. Но я никого не убивал, не грабил, не пускал слухи!

– Ходи и оглядывайся, – предупредил Жданов.

И я понял, что на последний урок мне лучше не оставаться, еще не хватало, чтобы они поджидали меня возле школы.

– А я тебе говорил, что это он! – ликовал Авдохин. – Вы в курсе, что у него погоняло в интернете Темнейший? Типа темный, силы тьмы, муахаха…

Дурак Авдохин, я не имел в виду ничего такого. Трудно догадаться, что ли, что это просто такая игра слов: Артём – Тёма – Тёмный – Темнейшество, а превосходная степень, чтобы было прикольнее. Ну и потому что я мрачный всегда. Ну вот такой я человек, но это же не преступление.

– Ладно, хватит с него. Еще заплачет и убежит, – сказала Климова. – А вы видели новую группу? Мне приглашение пришло. Она про котика. Пока одни люди котят убивают, другие их лечат. Вы как хотите, а я переведу ее админу донат. Потому что тот факт, что мы в одном классе с Кирилловым, теперь ложится пятном на мою карму. Переведу просто потому, что я не Кириллов…

И в этот миг у меня в кармане зажужжал телефон. Невероятно. Климова что, решила сделать донат в группе «Sweet Шот»?! Телефон опять зажужжал: «Когда будет новый мем?» Она еще и сообщение в группе написала? Наверное, в такие моменты у людей и начинается раздвоение личности. Они думают, что ты плохой, но дают тебе деньги, потому что считают тебя хорошим. Как такое может быть? Думаю, если я пойму, в чем меня обвиняют, я во всем разберусь.

– Пошел отсюда! – брезгливо оттолкнул меня Сокол.

– Стойте! – сказал я. Даже если мне сейчас дадут в глаз, как-то не страшно. У меня сниженная эмоциональность. Я не только не умею бурно радоваться, но и особого страха тоже как-то не испытываю. – В чем, вообще, дело?

– Да ты знаешь в чем! – бросил Жданов. – Еще спрашивает! Я бы вдарил тебе, но «в нашей школе нет места буллингу», – произнес он, пародируя нашу классную. – Поэтому будешь сидеть там, – он указал на первую парту у самого учительского стола – место для самых последних изгоев. Ниже падать уже некуда.

– Нет, ты объясни! А то я не понял! – настаивал я. Просто я не люблю несправедливость, а именно ее я сейчас ощущал.

– Жданов! Кириллов! Быстро разошлись по местам! – это в класс влетела учительница русского, и мое требование так и осталось без ответа.

В кармане начал гудеть телефон, почти безостановочно. Это в аккаунт Его Темнейшества посыпался хейт от моих одноклассников. Вместе с этим в аккаунт Человека – админа кота стали приходить лайки, подписки, уведомления о донатах, потому что Климова скинула ссылку на группу на все школьные беседы и вся школа стала превращаться в зоозащитников или хотя бы в зоосочувствующих. Господи, как моему бедному мозгу все это вынести? Что ему сейчас делать – радоваться, что «Sweet Шот» взлетела в топ, или судорожно искать способ разрулить весь тот непонятный хейт, который на меня сыплется сейчас?

– Кириллов, убери телефон! Выйди из класса! Что за балаган ты устраиваешь?

Я взял рюкзак, вышел в коридор. Первым делом поставил телефон на беззвучный, а затем закрыл аккаунт Его Темнейшества – от всего: просмотров, комментариев, сообщений и прочего.

Перевел дыхание. Встал спиной к стене. Сполз по ней. Какой-то невероятный трындец только что был.

Что. Вообще. Происходит.

Что? Ну скажите кто-нибудь? Я правда не понимаю!

Одно радует: у меня теперь есть деньги и я никому ничего не должен. И даже могу сказать отцу, что Шот на свои четыре пакетика корма в день вполне способна заработать сама. С моей небольшой помощью, разумеется. На русский я не пойду, да и на остальные уроки тоже. Пусть мама делает что хочет, но я не пойду в эту школу никогда больше. Никогда. Пусть переводит меня в другую.

Теперь, когда я свободен, я могу спокойно сходить в клинику и заняться делами группы. Нет, не спокойно – внутри все кипит от возмущения. Знаете, такое холодное спокойствие пополам с паникой – довольно новое для меня ощущение. С одной стороны, мне все равно, что обо мне говорят, для меня мнение моих одноклассников обо мне имеет слишком небольшое значение. Но с другой – мне с ними еще придется сосуществовать какое-то время, и лучше бы между нами был нейтралитет, а не вот это все.

Да, «наша школа не место для буллинга», но для буллинга полно других мест, куда не дотянется школа. Улица, например. Или интернет. В сети я еще могу совсем удалить свой аккаунт, но это отнюдь не спасет меня от прочих поползновений – меня наверняка будут пинать в разных школьных группах, сделают героем мемчиков (интересно только узнать, на какую тему). Но мне теперь и на самом деле лучше не выходить из дома. Ха, когда это меня напрягало! Я бы никогда и не выходил, если бы не Шот, которую теперь надо лечить, кормить, а я еще гулять с ней собирался.

Я завернул домой, в очередной раз вытряхнул все из школьного рюкзака, отловил Шот, которая уже понимала, к чему идет дело, когда я появляюсь с этим черным мешком, в который сейчас ее засуну. Прости, дорогая, но это для твоего же блага.

В клинике еще немного пахло сыростью и кое-где были видны следы подтопления. Но все знакомые мне лица, кроме Ди, которая сейчас тоже в школе, были на своих местах. Доктор Настя вколола Шот все лекарства, та даже не трепыхалась в ее руках (значит, только со мной можно выделываться, да?). Я протянул ей деньги, которые накануне дала мама.

– Это много, – сказала доктор Настя. – Зачем столько?

– Ну, вы же целых два дня давали нам лекарства бесплатно.

– Да ладно! Мне приятно знать, что ты ее не бросаешь. Будем считать, что это мой взнос на благотворительность. Лучше скажи: у тебя все в порядке? Ты сегодня какой-то не такой.

Нет, у меня не все в порядке, вообще не в порядке. Но я не собираюсь ей сейчас об этом рассказывать. Диане я еще бы смог, но ее старшей сестре зачем? Да и как она мне поможет – с тем, что у меня случилось. Я сам еще ничего не понимаю. Какое-то уравнение с одним неизвестным. Дано: преступник и те, кто его осуждают. Найти: в чем состояло преступление. Задание со звездочкой: доказать, что преступник на самом деле не виноват.

И я кивнул головой – в порядке. И брякнул первое, лишь бы уйти от темы о том, что я какой-то не такой:

– Можно посмотреть на вашу татушку?

Серьезно? Это то, что волнует меня больше всего в этот момент?

– Ну смотри. – доктор Настя протянула мне руку.

– Очень больно было?

– Дианка рассказала, да? Нормально так, пять швов.

– И часто вас кусают?

– Сейчас уже не очень, но раньше частенько доставалось – то зубами, то когтями. А это, смотри, – Настя показала шрамик в виде большой точки ближе к локтю, – это попугай клювом выхватил, представляешь?

– И вам нравится ходить такой… Ну, все руки в хлам изодраны, а вы молодая, красивая… – пробурчал я под нос, сам замирая от своей смелости. Нашел что спрашивать, называется.

– Ну, я знала, на что шла. В ветеринарке жизненный опыт так и приобретается. Тебя кусают, а ты их лечишь. Нельзя стать настоящим ветеринаром, если тебя ни разу не покусали.

– Как и нельзя стать человеком, если тебя ни разу в грязь не макнули… – в большей степени сам себе произнес я, упаковывая кошку в рюкзак.

– О чем ты? У тебя точно все в порядке?

– Да, точно. – и я снова поспешил сменить тему. – А эту штуку, – я показал на порт для капельницы в Шотькиной лапе, – вы скоро снимете?

– Давай завтра.

– А ей не вредно?

– Не вредно, даже следа не останется.

Дома Шот выбралась из рюкзака и, как обычно после процедур, спряталась в моем шкафу. Закопалась, даже глаз не видать. У нее стресс. Так ведь и у меня тоже! Мы с ней оба сегодня на стрессе.

Я даже не знал, с какой стороны подступиться к решению этого уравнения с одним неизвестным. В голове прикидывал, кому из класса можно написать в личку и спросить, в чем меня обвиняют. Я попробовал сунуться к Сотникову, все-таки мы с ним были соседями по парте, но увидел, что он меня заблокировал. Решил написать Рязанцевой, нашей старосте. Ее почему-то сегодня не было в школе, но по своему статусу она должна быть в курсе всего, что происходит в классе. Сообщение не доставлено. Потом, я проверял, сообщение не прочитано и таким осталось. На этом варианты, к кому можно обратиться, у меня иссякли. Я решил почитать секретный чат класса, давно что-то туда не заглядывал, почти с того самого момента, как занялся Шот.

А там, а там… Ну конечно, там целое море народного гнева! Я и такой, и сякой – какими только меня словами не называют. «Мы надеялись, что он нормальный, только ведет себя как придурок. Но нет, он придурок и есть». Кто-то предложил сдать меня в полицию, но нашлись люди, которые написали, что мне ничего не будет, потому что я еще не достиг возраста, в котором можно наказывать по всей строгости закона за жестокое обращение с животными. За что?! Это я-то жестоко обращаюсь? Да я уже из своей комнаты сделал курорт для кошки-бомжа! Нормально они меня обвиняют!

Звучали также предложения все равно сдать меня полиции, пусть она наказывает тогда моих родителей, если меня нельзя. Но тут кто-то вставил, что вообще-то железных доказательств, что это был я, нет. Что лицо было закрыто черной медицинской маской и капюшоном, а голос, скорее всего, был изменен. Так, стоп. В медицинской маске я ходил пару лет назад, когда была всеобщая эпидемия, больше с тех пор не надевал.

Все немного поумерили свое желание меня вздернуть, но тут же принялись ликовать по поводу того, что мне (то есть тому человеку в маске) все-таки наваляли от души, надеясь, что мне хватило, чтобы понять, что так делать не надо (что не надо-то?). Со мной все перестают общаться, здороваться, не подают мне руки и не садятся за одну парту, и этого с меня будет достаточно. Не марать же об меня руки, вдруг я или мои родители побегут жаловаться, а «в нашей школе нет места для буллинга, и ко всем инициаторам буллинга будут применять самые жесткие меры». Вот что я узнал, читая секретный чат нашего класса. И как они меня из него не выперли до сих пор? Наверное, просто им эта мысль в голову не пришла или они забыли, что я в нем состою, из-за моей привычки состоять, но не отсвечивать.

Впрочем, ситуацию это нисколько не прояснило. Какой еще источник информации у меня есть? Аккаунт Его Темнейшества. Конечно, надо быть полным мазохистом, чтобы просматривать сообщения и комментарии по своей воле после того, как туда обрушились тонны ненависти.

«Урод конченый!»

«Тебя бы так!»

«Давай я тебе за него отвечу, трус!»

«Козлина!»

«Псих!»

«Психушка по тебе плачет!»

«Бойся, тварь!»

И это еще самые приличные.

За что? За что? Руки у меня тряслись, сердце сжалось, даже слезы вскипели от обиды и несправедливости. Это с моей-то низкой эмоциональностью, невозмутимостью и непрошибаемостью.

Я несколько раз откладывал смартфон, чтобы прийти в себя, собрать остатки самообладания. Я не мазохист и ковыряюсь в этой ране не ради удовольствия. Моя задача – найти хоть что-то в этом потоке дерьма, что поможет мне разрулить эту ситуацию, как-то спасти свое честное имя. Я никогда не думал, что это так важно, одобрение чужих людей. Они никак обо мне не думают – так я считал до сегодняшнего дня. Максимум – считают странным и нелюдимым. Ну, цепляют иногда, когда им скучно или я попадаюсь на глаза, косячу как-нибудь. Оказывается, вон как думают. Что я псих и по мне плачет психушка. Что долго притворялся нормальным, а теперь вся правда обо мне вылезла наружу.

Я откинулся на подушку, закрыл рукой глаза, но все равно из-под пальцев вытекали слезы. Даже кошка не пришла меня утешать, хотя я читал, что питомцы чувствует настроение или болезнь своих хозяев и ложатся рядом, чтобы их «полечить». Эгоист. Она сама болеет, откуда я знаю, каково ей, когда у нее вся пасть изнутри в волдырях и даже поесть толком не получается.

Я прорыдался и лежал в каком-то оцепенении. Весь мир меня ненавидит. Ну, почти весь. И самое главное, я ничего не могу с этим сделать. Если бы я сейчас умер, было бы замечательно – не пришлось бы ничего решать. Но Шот… Ее же без меня точно выставят на улицу, я не куплю ей рюкзак с иллюминатором, и мы не пойдем гулять с ней. Я не узнаю, станет ли Диана ветеринаром или еще передумает и переметнется в какие-нибудь администраторы салона красоты. Я не узнаю, кто в таком случае победит – мама или папа. Наверное, папа, ведь после ситуации с кошкой все стало намного хуже, настолько хуже, что…

– Артём! – раздался недовольный голос в коридоре.

А вот и папа, появился очень «вовремя».

– Артём, выйди! – потребовал папа стальным голосом.

У него-то что случилось? Что опять ему от меня надо?

– Быстрее, кому сказал! – это был приказ, который уже невозможно игнорировать.

Я встал и вышел из комнаты. Спасибо, что глаза хотя бы успели высохнуть.

– Это что такое? – папина рука указывала в стену коридора, куда-то на уровне моих коленей.

– Что? – недоумевающе посмотрел на него я.

– Ты посмотри, посмотри! Не на меня, туда смотри! – папа тыкал рукой уже в самые обои. – Я понимаю, что тебе плевать на все наши с матерью усилия! На ремонт, который мы недавно сделали! Ты хотя бы представляешь, сколько это стоило?

– Да что случилось-то? – выкрикнул я в ответ.

– Ты еще и слепой?! – разорался папа. – Или прикидываешься?

Он схватил меня рукой за шею и стал нагибать мою голову к тому месту, в которое только что тыкал пальцами.

– Что. Это. Такое.

Обои в этом месте были сильно продраны кошачьими когтями. Покрытие обоев просто висело лохмотьями. На полу валялись его остатки, я видел, но не обратил внимания – мусор какой-то, бывает.

– И вот здесь! И здесь! – отец тыкал в другие участки, подтаскивая мою голову к ним. Это было больно и унизительно. – Ты обещал, что будешь смотреть за этой приблудной кошкой!

Да, я обещал! Но откуда я знал, что она будет драть обои и что это настолько сильное прегрешение? Я держал свою бдительность включенной насчет всяких луж, кучек, чистоты лотка и мисок, запаса корма в холодильнике. Я сам носил ее к ветеринару! Я помогал делать ей уколы, потому что вам всем было на это наплевать! Вы хотели, чтобы я был хорошим, правильным, но, когда у меня появился шанс таким стать, вы все сделали вид, что это только мое дело, а вы слишком заняты, чтобы мне помогать! Разве это не так?!

Ну почему все бомбы сегодня упали в одну воронку? Почему? Почему?

– Чтобы завтра этой твари в доме не было! Понял меня?

– Нет, не понял! – вдруг вырвалось у меня. – Она останется! Потому что я так решил! Я делаю все, чтобы какая-то маленькая, несчастная кошка доставляла как можно меньше вам неудобств! Вам просто удобнее жилось бы без нее! А может быть, и без меня! Тебе так вообще прекрасно, что я сижу в своей комнате, торчу в телефоне, никого не трогаю, ни к кому не пристаю! Ты когда последний раз обращал на меня внимание? Когда спрашивал, как у меня дела, все ли у меня в порядке?

– Да-а-а, – задумчиво протянул отец, – давно ты не выдавал нам таких концертов. Я к тебе не приставал, потому что ты сам всем своим видом давал понять, что тебе это не надо! Хорошо, спрошу: у тебя все в порядке?

– А теперь я не буду тебе об этом докладывать! Ты сам не догадался об этом спросить, и теперь это тебя вообще не касается! У меня нет ничего: нет друзей, нет приятелей, я никуда не хожу, потому что все кружки платные, зачем деньги тратить? твои же слова! а теперь сам не хочу! Так оставьте мне хотя бы кошку! Одну! Маленькую! Несчастную! Кошку! И только попробуй войти ко мне!

Хорошо, что Шот сидит в шкафу у меня в комнате, – так ее никто не сможет выставить, пока я в «домике»! Я им уйду в такой «домик», в котором они меня еще не видели, из которого им меня никогда не вытащить!

Я с грохотом шваркнул дверью и бросился на кровать лицом вниз. Нет, против меня все-таки весь мир целиком.

Я не знаю, сколько я так пролежал. Я слышал, как за стенкой ругались родители. Отец, наверное, выговаривал матери за испорченные кошкой обои, мать ему что-то отвечала, то оправдываясь, то переходя в словесную атаку. Потом она зашла ко мне, принялась гладить по спине, задавать вопросы. Я лежал как каменный. Было такое чувство, что в эти часы по кусочку умирала моя душа – серела, сморщивалась, покрывалась трещинами, рассыпалась в прах. Ничего, живут люди как-то без души, и я смогу. Я и раньше подозревал, что она у меня есть, но как-то же обходился без нее. Один раз стоило включить душу – и вот результат. Ужас какой-то, а не результат.