Имке провела весь день за письменным столом. На самом деле ей уже давно хотелось отдохнуть, но для этого не хватало внутреннего спокойствия. Тило предложил ей сделать на несколько дней перерыв в работе.

– Приезжай ко мне, – предложил он. – Мы оставим зиму здесь дома, а сами слетаем куда-нибудь, где тепло.

Но Имке не могла согласиться с этим предложением, как бы заманчиво оно ни звучало. Что-то удерживало ее здесь.

– Ты сама знаешь, о чем идет речь, – сказал Тило и так посмотрел на нее, словно не было ничего более простого на свете, чем догадаться, о чем думает такой человек, как она.

Конечно, она и сама знала, в чем дело.

– Ты обязательно должна разобраться с истиной причиной своих страхов, – посоветовал ей Тило.

Неожиданно он показался ей совершенно чужим человеком. Как будто она только что встретила его.

– Если мне понадобится психолог, – сорвалась она на крик, – тогда я найду себе подходящего специалиста.

С тех пор они избегали разговора на эту тему. Тило, который считал такое поведение «деструктивным», больше не проронил об этом ни слова.

В последнем романе, над которым сейчас работала Имке, речь шла об известной актрисе и ее сыне, попавшем в дурную компанию. Имке распечатала последнюю главу и еще раз перечитала ее. И вдруг у нее словно пелена с глаз упала.

На самом деле она писала о самой себе, об Имке Тальхайм. И о Ютте. Читатели легко проглотят этот сюжет, но саму себя она не могла обмануть. Имке с отвращением отодвинула распечатанную главу в сторону. Неужели было правдой то, что утверждала Ютта? Что она ограждала ее от внешнего мира лишь для того, чтобы получать материал для своих романов?

Имке решила закончить работу на сегодня. Она надела свою теплую зимнюю куртку и прошлась по саду. Среди темной травы то там, то здесь уже светились первые соцветия подснежников. Но Имке не испытывала особой радости. Эта опасная зима еще далеко не закончилась.

По-видимому, это Хартмут Шацер открыл Рубена Хельмбаха и чрезвычайно этим гордился.

– Все начиналось именно здесь, в моей галерее, – сказал он. – И этот человек добьется еще многого. Задумайтесь над моими словами, молодой человек.

Ему самому нравилось слушать себя, и он рассказывал Майку одну историю за другой. Так продолжалось около часа, пока Майк не прервал его:

– Эта девушка, которую он постоянно рисует, вы знаете, кто она такая?

– Она олицетворяет собой все, – сказал Шацер, сделав театральный жест рукой. – Или ничего.

– А именно?

На этот раз Майк не хотел мириться с тем, чтобы от него отделались пустыми фразами.

– Это собирательный образ, который включает в себя всех девушек мира. И художник каждый раз заново пробуждает в себе истинную любовь к этому образу.

– Пробуждает? А разве не может такая любовь существовать в реальности?

Шацер энергично покачал головой:

– Рубен Хельмбах живет исключительно ради своего искусства. Именно поэтому у него есть все предпосылки, чтобы когда-нибудь стать одним из самых великих художников нашего времени. У него, разумеется, случаются любовные интрижки, но не более того. Если бы у него была настоящая любовь, я бы наверняка знал об этом.

– А если такая любовь была у него раньше? – спросил Майк. – Если он ее потерял и пытается своими картинами снова и снова воскресить ее?

– Конечно, возможно все. Теоретически. – Шацер задумчиво почесал подбородок. – Но это маловероятно. Я его наставник. Я знаю его от и до. Не могу себе даже представить, что он смог бы скрыть от меня такую… одержимость.

Майк задался вопросом, не будут ли и остальные владельцы художественных галерей из его списка ставить себе в заслугу то же самое. Сколько людей было твердо убеждено в том, что именно они являются не только наставниками Рубена Хельмбаха, но и его лучшими друзьями?

Все девушки в образе одной. Настоящая любовь. Но почему девушка на картине так похожа на Ильке? В этом же не было вообще никакого смысла.

Хартмут Шацер продолжал говорить. Однако Майк теперь слушал его вполуха. На самом деле сходство не было таким уж поразительным. Наверняка нет. Это все влияние Ютты. Майк хотел бы, чтобы и она присутствовала при этом разговоре. Он не должен был отправляться сюда в одиночку.

Я припарковалась метрах в двадцати от его дома. Это была тихая улочка, на которой не было видно ни одного магазина. Никто не прогуливался по тротуару, по дороге не проезжала ни одна автомашина. Пушистая кошка с черными и белыми пятнами на спине уютно устроилась на капоте большого джипа. Видимо, она была такая сытая и ленивая, что не обращала внимания на голубя, который не спеша переходил дорогу перед самым ее носом.

Дом ни о чем мне не говорил. Он был не новый и в то же время в какой-то степени модернистский. Не мой стиль. Я могла себе представить, что в этом районе жили одни только люди искусства. Об этом говорили даже палисадники с многочисленными глиняными горшками и скульптурами из гранита.

Прежде чем что-либо предпринять, я порылась в бардачке «ауди». Моя мать всегда отличалась тягой к повышенным мерам предосторожности. Может быть, она припрятала где-нибудь денежную купюру, чтобы не оказаться совсем без денег в случае крайней необходимости.

Я нашла несколько квитанций с заправки, маленький карманный фонарик, записную книжку (чтобы не пропала ни одна внезапная мысль), шариковую ручку, плитку мюслей, упаковку бумажных носовых платков, тюбик губной помады и три монеты достоинством в одно евро, и больше ничего.

Я разочарованно захлопнула крышку бардачка. Неужели я настолько ошиблась относительно своей матери? Возможно, у меня возникали трудности в общении с ней не из-за нее, а из-за моих собственных предрассудков?

Часы показывали половину шестого. Уже начинало смеркаться. Тем не менее у меня возникло неприятное чувство, словно меня выставили на всеобщее обозрение. Я решила опустить солнцезащитный козырек, чтобы быть лучше защищенной на тот случай, если Рубен Хельмбах надумает выглянуть из окна. И тут я обнаружила банкноту в двадцать евро. Моя мать подсунула ее под зеркало.

Мое настроение сразу улучшилось. Теперь я уже больше не была отрезанной от всех благ мира. Я могла заправить машину, позвонить по телефону или купить себе еды. Ко мне вернулась и свойственная мне предприимчивость. Я решила подождать, пока совсем не стемнеет, а потом вылезти из машины и рассмотреть дом поближе.

Они решили пойти в греческий ресторанчик. Берт наслаждался вкусной едой, уютной атмосферой и присутствием своих друзей. Они были такого же возраста, как он и Марго, и поженились в том же самом году. За это время их семейная жизнь обогатилась опытом двух коротких измен с его стороны, многолетней аферой с ее стороны и продолжавшимся до сих пор курсом семейной психотерапии. Что Берт ценил в них больше всего, так это их толерантность. И их способность возмущаться по поводу недостатков и бесхозяйственности. Они казались ему полными жизни, когда вот так сидели за столом, ели и разговаривали, смеялись и слушали, и были гораздо более живыми, чем большинство людей, которых он знал.

Марго была в прекрасном настроении и полностью раскованна. Она хорошо подготовилась к вечеру: принарядилась и тщательно привела себя в порядок. У нее на щеках играл румянец. Она выглядела привлекательной и моложавой. Время от времени она слегка прижималась к нему, пожимала ему руку и улыбалась. Почему так не могло быть всегда?

Берт надеялся, что какой-нибудь срочный звонок не испортит этот прекрасный вечер. Он положил мобильник во внутренний карман пиджака, чтобы тот не лежал на виду у остальных. Сегодня вечером он не желал ничего слышать о преступлениях. Сегодня вечером он хотел оставаться частным лицом.

Ильке бил жуткий озноб. Ее зубы стучали. Она не раздевалась, на ней все еще были шерстяные брюки и толстый свитер, и вдобавок ко всему она закуталась в одеяло. Когда же она наконец перестанет мерзнуть?

Она чувствовала страшную слабость во всем теле и едва держалась на ногах. Каждый поход в туалет требовал напряжения всех ее сил, холодный пот ручьем стекал у нее по спине. Вдобавок ко всем бедам у нее начался сильный понос. Видимо, от голода у нее не прекращались сильные желудочные колики.

Где же Рубен? Почему он не приносил ей еды?

В ее воспаленном мозгу возникали страшные картины. Рубен без сознания в кювете. Рубен в коме. Или мертвый. Она скорчилась на кровати. Боялась, что снова уснет и ей приснятся кошмары.

Она пришла к страшному выводу. Не мысль о том, что с Рубеном могло что-то случиться, заставила ее содрогнуться, а осознание того, что без него она обречена в этом подвале.

После второго интервью Рубен сложил свои вещи в дорожную сумку и оставил Юдит короткое письмо, которое она найдет на следующее утро. С каждой минутой его охватывало все большее беспокойство. Лишь одна мысль не давала ему покоя: как там Ильке?

Как он мог так поступить с ней? Оставил ее без еды. Уехал, не сказав ей ни слова. Так скверно никто не обращается даже со своей собакой. Он почувствовал отвращение к самому себе.

Но прежде чем уехать, надо было забрать из студии иллюстрации для книги. Он обещал передать их в издательство, которое собиралось выпустить эту книгу в ближайшее время, а он намеревался еще немного поработать над ними.

Когда он шел через сад, ему показалось, что у живой изгороди мелькнула какая-то тень. Он остановился, прищурился и всмотрелся в темноту. Никого. Он покачал головой. Что происходит с ним? Ему уже начинает мерещиться черт-те что.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Он чуть было не обнаружил меня. Я едва успела пригнуться. А что теперь? Что я должна была делать? Тайно проникнуть в его дом? Обыскать все комнаты? В надежде… на что? Найти здесь Ильке? Не было ли это слишком просто? А что, если я все это время шла по ложному следу?

«Серый „мерседес“. Класса люкс. Тонированные стекла. Колпаки – с ума сойти».

Нет. Так много совпадений не бывает случайным.

Я могла заговорить с Рубеном Хельмбахом, выдав себя за его поклонницу. Могла вести себя назойливо. Не позволить ему быстро отделаться от меня. Но что это даст? В лучшем случае он предложит мне стакан апельсинового сока и потом вежливо выпроводит, в худшем случае вызовет полицию, чтобы она выдворила меня из его дома.

Дрожа от холода, я прижималась к углу соседнего дома, прячась за живой изгородью из туи, и страстно желала, чтобы хозяев не было дома. Шансы у меня были неплохие, так как нигде в доме не горел свет. Если же они, вопреки всем ожиданиям, все-таки были дома, то я надеялась, что у них нет собаки.

В то время как пыталась прийти к какому-либо конкретному решению, я услышала какой-то шорох. Я выглянула из-за изгороди и испугалась. Рубен Хельмбах находился в каких-нибудь пяти метрах от меня и смотрел прямо в мою сторону. Но возможно, это мне только показалось. Под мышкой он держал большую папку, в которой при каждом шаге что-то тихо позвякивало.

Чтобы попасть к себе в дом, он должен был пройти почти рядом со мной. Боже праведный! Почему я отважилась так близко подойти к его дому? Я стала осторожно отступать назад.

Под моей левой ногой хрустнула сухая ветка.

Я замерла. Затаила дыхание. И закрыла глаза. Как раньше в детстве, во время игры в прятки, когда боялась, что меня вот-вот найдут.

– Что за…

Он грубо схватил меня за плечо. Я открыла глаза и увидела прямо перед собой его лицо.

Майк сидел в поезде и ехал назад домой в Брёль. Он был разочарован и рассержен. Хартмут Шацер о чем только не говорил, травил анекдоты, занимался болтовней и так важничал, словно на него были направлены объективы десятка телекамер. Но он не выболтал абсолютно ничего существенного.

В оконном стекле Майк увидел свое отражение, а позади него пейзаж, который так быстро возникал из темноты и снова исчезал, что он не успевал рассмотреть детали. И вдруг его охватила такая печаль и он так сильно затосковал по Ильке, что у него даже перехватило дыхание.

Он громко высморкался. Потом решительно поднял голову, решив противостоять печали лицом к лицу. Пока сохраняется хоть искорка надежды, он не позволит сложившимся обстоятельствам лишить себя мужества и не опустит руки.

Ильке сидела съежившись на кровати. Она страшно боялась уснуть навсегда. Где-то глубоко в мозгу у нее мелькнула мысль, что этот страх был совершенно абсурдным, однако она тут же уступила место новой волне страха. Она свернула одеяло вокруг себя как палатку. Подтянула ноги и обхватила их руками. Уткнулась подбородком в колени. А теперь подумай о чем-нибудь хорошем, приказала она самой себе.

Майк.

Ее глаза наполнились слезами. Она не могла с ними бороться. Неужели сначала должно было случиться что-то страшное, чтобы она наконец поняла, как много он для нее значил?

– Если я когда-нибудь выберусь отсюда, – прошептала она, – то…

Конец предложения потонул в рыданиях. Она натянула одеяло на голову и начала молиться.

– Почему ты следила за мной?

Он втолкнул меня в дом, захлопнул входную дверь на террасе и силой усадил меня в одно из кресел. Он грозно возвышался надо мной. Если он хотел меня запугать, то это ему удалось.

– Мне… нравятся твои картины, – пролепетала я и умолкла.

– Твою сумочку. – Он протянул руку.

Я отстегнула борсетку от пояса и протянула ему. Пока он ее обыскивал, я хорошенько рассмотрела его самого. При других обстоятельствах он был бы мне, возможно, даже симпатичен. Но возможно, что и нет. Ярость в его глазах свидетельствовала о том, что от него можно было ждать всяких неожиданностей.

Он вытащил из сумочки ключи от машины и мое удостоверение личности.

– Брёль, – громко прочитал он и посмотрел на меня. – Что тебе от меня надо?

Не имело смысла просить у него автограф. Теперь он знал, что я жила в Брёле. Связь с Ильке была очевидной.

– Я ищу свою подругу, – честно призналась я.

Он кивнул:

– Где стоит твоя машина?

Я объяснила ему, где припарковалась. Внезапно мне стало ужасно холодно.

Дома Ютты не было. Она не оставила никакой записки и не позвонила ему по пути. Майк не мог найти этому никакого разумного объяснения. Он заглянул в ее комнату. Ее мобильник торчал в зарядном устройстве. Видимо, она забыла его.

Мерли вернется домой со своей встречи активистов общества защиты животных только глубокой ночью. Если вообще вернется. Иногда она оставалась ночевать у Клаудио. В последнее время отношения между ними наладились.

Кошки требовательно терлись о его ноги. Майк насыпал им свежего корма. Потом намазал себе бутерброд. В квартире царила такая тишина, что он мог отчетливо слышать, как кошки и он сам глотали пищу. Майк оставил бутерброд на столе и поспешил в свою комнату.

Он остановился перед картиной, которую Ильке нарисовала для него на стене. Крестьянский дом и поле подсолнухов. На этой картине она изобразила его мечту о будущей совместной жизни с ней. Мечтала ли она сама тоже об этом? Он не успел спросить ее.

Он вставил диск в проигрыватель, лег на кровать и положил свой мобильник рядом с подушкой. Он решил, что немножко передохнет, но ему ни в коем случае нельзя засыпать. Надо было многое обсудить. Он обязательно дождется прихода Ютты.

Девушка сидела за рулем. Так ему было легче контролировать ее. На пути к его «мерседесу» она вела себя спокойно, не капризничала, не сопротивлялась, когда он предложил ей сесть за руль, и вела машину вполне сносно. Постепенно он снова взял себя в руки.

Для него все случившееся было как удар в солнечное сплетение. Он должен был быстро все осмыслить и немедленно принять решение. Он видел только одну возможность – взять ее с собой. Все остальное было бы полным безумием. Хотя то, что он сейчас делал, было тоже похоже на безумие.

Прежде чем отправиться в путь, он запер ее в ванной, уложил в чемодан и в дорожную сумку свои вещи, поставил ее «ауди» в гараж и запер ворота. Она спокойно ждала его возвращения и задала ему всего лишь один вопрос:

– Ты сейчас отвезешь меня к Ильке?

Рубен не ответил на ее вопрос. Он вообще не хотел с ней разговаривать. Как только он узнал бы что-то из ее личной жизни, она получила бы власть над ним. Он не хотел входить в ее положение и не собирался ее жалеть. Собственно говоря, он хотел лишь избавиться от нее. Только пока еще не знал как.

Ильке медленно встала. Медленно подошла к шкафу и поискала, что бы ей такое надеть. Так же медленно прошла в ванную комнату и включила воду.

Каждый шаг невыносимой болью отдавался во всем теле. Ее горло горело так, словно она проглотила целую горсть жгучего перца.

Она добрела до кровати и с огромным трудом приподняла матрас. Достала ножницы и осмотрелась. На окнах были решетки. Даже если бы ей удалось поднять жалюзи, она бы оказалась перед новой неразрешимой проблемой.

Ее взгляд упал на входную дверь. Именно там был ее единственный шанс на спасение. Она начала осторожно копаться в замке. Но ножницы оказались слишком большими для миниатюрного замка. Тогда она попыталась засунуть их между дверью и рамой. Однако результатом этого было всего лишь несколько царапин на прочной стали. Очевидно, что эту бронированную дверь можно открыть, только взорвав ее.

Для чего еще можно было использовать ножницы? Ильке снова засунула их под матрас. Вероятно, они не годились даже на то, чтобы покончить с собой. Совсем обессилев, она, шатаясь, дошла до ванной, разделась и опустилась в горячую воду.

А если утопиться?

Будет ли такая смерть мучительной?

Майк решил пробежать один круг трусцой. Он уже так давно не делал этого, что сомневался, выдержит ли дольше чем пятнадцать минут бега. Однако через некоторое время он заметил, что бег дается ему легко. Как будто все это время именно бега не хватало его телу.

Он бежал по пустынным улицам городка. В большинстве окон голубоватым светом мерцали экраны телевизоров. Перед ними сидели люди и смотрели какой-нибудь фильм или какую-либо развлекательную чушь. Как будто с момента исчезновения Ильке ничего не изменилось и жизнь не перевернулась с ног на голову.

Майк бежал все дальше и дальше. Он почувствовал, что уже весь взмок от пота. Он ощущал каждую отдельную мышцу в своем теле. Он был готов все время бежать так, не останавливаясь ни на мгновение. До самого края земли. Что ему еще оставалось делать здесь, если Ильке не было рядом с ним?

* * *

Он почти не разговаривал со мной. Не сказал мне, куда мы ехали. Всего лишь два раза распорядился поменять автобан на развилках.

Было далеко за полночь. На дороге почти не видно машин. Я задалась вопросом, что собирался Рубен делать со мной. Я была для него лишь обузой. Он избавится от этой обузы при первом удобном случае.

Он не разрешал мне снизить скорость. Очевидно, хотел исключить возможность того, что я попытаюсь выкинуть какой-нибудь фортель. Как только стрелка спидометра опускалась ниже ста сорока, он требовал увеличить скорость.

Я ясно отдавала себе отчет в том, что делаю, и была сосредоточена. Мысленно я проигрывала различные варианты. Он насильно удерживает Ильке, это было ясно как день. Но действительно ли он вез меня к ней? Будет ли удержать меня там вместе с Ильке?

«Ты для него обуза, – прозвучало у меня в голове. – Обуза. Обуза».

Но почему он едет со мной столько часов по безлюдной местности? Только для того, чтобы где-нибудь убить меня? Чтобы запутать следы?

Возможно, мы ехали совсем не к Ильке. Возможно, ее уже давно нет в живых.

Я прибавила газу.

– Не так быстро, – ледяным тоном сказал он.

Его голос нагонял на меня животный страх.