Я еще никогда не была в кабинете комиссара в полицейском управлении Брёля. И даже не представляла себе, как он может выглядеть. Главной достопримечательностью комнаты оказался огромный письменный стол, на котором лежали папки с документами и раскрытая записная книжка, очевидно, та самая, которую я уже видела. Торчавший в записной книжке карандаш был обгрызен с одной стороны. Я попыталась связать это с образом комиссара, но мне это не удалось.

– Доброе утро. – Комиссар встал и вышел из-за стола нам навстречу, подал руку сначала мне, потом Майку. – Что я могу для вас сделать?

Он указал на стулья перед письменным столом, и мы сели.

– Ильке похитили, – сразу же выпалил Майк.

Брови комиссара поползли вверх.

– Ах так?

– На улице, где она живет, несколько раз видели незнакомый автомобиль, который парковался там, – объяснил Майк. – Видела соседка и Лео, двоюродный брат Ильке.

– Какой марки?

– «Мерседес». Класса люкс. Серый. С тонированными стеклами. Колпаки – с ума сойти, по словам Лео.

– Номерной знак?

Майк пожал плечами:

– К сожалению, никто его не запомнил.

– Как вы получили эту информацию?

– Мерли с фотографией Ильке в руках…

– Скажите мне, пожалуйста, что это неправда!

Комиссар не повысил голос, тем не менее мне захотелось втянуть голову в плечи.

– Скажите мне, что вы не начали опять на свой страх и риск вести розыски!

Я уставилась на три вставленных друг в друга пластиковых стаканчика, которые стояли на столе. Видимо, комиссар был большим любителем кофе.

– Разве вы не извлекли никаких уроков из собственного опыта, Ютта? Это моя работа раскрывать преступления и разыскивать людей, которые считаются пропавшими без вести. И это очень тяжелая работа. И мне не нужны мисс Марпл и мистер Стрингер, которые вмешиваются в мои дела.

– Но мисс Марпл и мистер Стрингер…

– В конце концов раскрыли преступления, я знаю. Но это в книгах, Ютта! А не в действительности!

Майк толкнул меня локтем в бок.

– У меня есть еще кое-что. – Я положила на стол уже довольно потрепанный номер журнала «Ремесло и искусство». – У Ильке есть брат. Он художник.

Еле сдерживаясь, чтобы не потерять самообладание, комиссар уставился на нас.

– Вы что же, совершенно серьезно полагаете, что сообщаете мне нечто новое? Вы считаете, что я только протираю штаны в этом кабинете? Сижу здесь ради удовольствия? Вы так думаете?

Он взял в руки журнал.

– Одиннадцатая страница.

Комиссар раскрыл журнал.

– «Дамский художник», – подсказала я, как будто комиссар сам не умел читать. – Он изображает на своих картинах только девушек. И если перевернуть несколько страниц…

Комиссар бросил на меня сердитый взгляд, прежде чем неохотно последовал моему совету.

– …то вы сами увидите, как все эти девушки похожи на Ильке. То есть я, собственно говоря, совсем не думаю, что это разные девушки. Я твердо убеждена, что это одна и та же девушка, хотя изображенная всякий раз по-разному.

На лбу комиссара появились три вертикальные складки. Они могли означать гнев, удивление или задумчивость. Я надеялась, что это была задумчивость. Майк, очевидно, тоже. Он прикоснулся к моей руке и пожал ее.

– Разве вы не готовитесь в настоящее время к сдаче экзамена на аттестат зрелости? – спросил комиссар и захлопнул журнал.

Мы кивнули.

– Тогда у вас сейчас забот полон рот?

Мы снова кивнули.

– В таком случае сделайте мне одолжение. – Он встал, давая тем самым понять, что разговор окончен. – Занимайтесь своими школьными делами и позвольте мне выполнять мою работу.

Он прошел к двери и открыл ее. Нам недвусмысленно дали понять, что пора уходить.

– Если вы будете путаться у меня под ногами, у вас будут проблемы. Это ясно?

Оказавшись на улице, Майк не мог сдержать возмущение.

– Безвольная тряпка! – Он изо всей силы пнул урну, которая попалась ему на пути. С оглушительным грохотом она опрокинулась. Мусор высыпался на тротуар. – Ни на что не способная, тупая, высокомерная задница!

– Ты несправедлив по отношению к комиссару, Майк. Он всего лишь беспокоится о нас.

– Он должен беспокоиться не о нас, а об Ильке, этот жалкий, глупый болтун! – Майк с размаху ударил по почтовому ящику. Маленькая собачонка, которая была привязана к стойке для велосипедов перед булочной, испуганно прижала ушки.

Я взяла Майка за руку, чтобы он окончательно не потерял голову. Видимо, события последних дней доконали его, если он настолько потерял самообладание.

– Сам пораскинь мозгами, – сказала я. – Комиссар оставил журнал себе. Значит, он займется этим.

В ответ Майк лишь что-то пробурчал. Но и без этого ворчания я знала твердо – мы будем продолжать путаться у комиссара под ногами, нравится ему это или нет.

Имке была занята тем, что готовила отчет о своей поездке для консультанта по налоговым вопросам. Она привыкла делать это сразу после возвращения домой, а не откладывать на потом, чтобы до минимума сократить расходы, которые должна была понести.

Работа, которая не была связана с написанием книг, всегда навевала на нее страшную скуку. Поэтому она обрадовалась, когда зазвонил телефон.

– Имке Тальхайм.

Какое-то время в трубке царила тишина. Словно человек на другом конце провода собирался с мужеством, прежде чем заговорить. Или был занят чем-то другим.

– Комиссар Мельциг. Добрый день, фрау Тальхайм.

Имке была глубоко потрясена, услышав его голос. Ее охватили прежние чувства. Даже страх.

– Как вы поживаете?

Она знала, что, задавая этот вопрос, комиссар действительно беспокоился о ней. Он не относился к тому типу людей, которые употребляли пустые фразы исключительно из вежливости.

– У меня проблемы, – призналась она. – Как тогда.

Тогда. А ведь все это происходило совсем недавно.

– Из-за вашей дочери?

– Да. У меня такое чувство, что она опять играет с огнем.

Имке было приятно разговаривать с ним. Это было как в детстве, когда она приходила из школы с полностью распустившимся чулком и отдавала его матери, чтобы та сделала что-нибудь. Сейчас она делилась с Бертом Мельцигом своим горем.

– Я порекомендовал Ютте и Майку дать отбой, – сказал он. – Но сомневаюсь, что они прислушаются к моему совету.

Его слова действительно успокоили ее и привели мир почти в надлежащий порядок. Она снова прониклась к нему доверием. Уже одно это оказалось для нее большим утешением.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она.

Комиссар помедлил.

– Мы отрабатываем несколько версий, – ответил он наконец. – Сегодня фотография пропавшей девушки была опубликована в обеих местных ежедневных газетах. Надеюсь, что это поможет нам в какой-то мере продвинуться вперед.

– Как вы относитесь к версии похищения?

– Пока у нас нет конкретных доказательств.

Комиссар помолчал, и Имке с удивлением почувствовала, что ей хочется, чтобы он не вешал трубку, а продолжал говорить. Ей нравился его голос. Она уважала его за то, что не на всякий вопрос у него уже был готовый ответ.

– Никаких свидетельских показаний?

– Никаких. У нас нет никого, кто хоть что-нибудь видел. Но появилась информация о психических проблемах.

– Вы думаете о самоубийстве?

– Не обязательно. Возможно, девушка запуталась и просто потеряла ориентацию.

Это оказалось гораздо больше того, что он имел право ей рассказать. Имке по достоинству оценила его откровенность.

– Я скоро закончу свою новую книгу, – сказала Имке. – Она должна появиться осенью. Могу я прислать вам экземпляр?

– Это та книга, над которой вы работали при нашей первой встрече?

– Да, именно та.

– Тогда буду очень рад этому.

Комиссар спросил еще, как продвигается расследование кражи в ее доме, которое пока до сих пор ничего не дало, потом они попрощались, и Имке подошла к окну и выглянула наружу. Длинная, холодная зима решила, по-видимому, сделать небольшую передышку. Ярко светило солнце. Теплый, мягкий свет заливал окрестные луга. Ястреб, который раньше был занят тем, что усердно чистил оперение, сейчас расправил крылья и медленно и мощно кругами поднимался ввысь. Имке восприняла это как знак свыше. Как призыв отпустить дочь, перестать опекать ее по мелочам. И она решила не беспокоить ее сейчас своими звонками.

Освещение было идеальным. Свет падал из окон под углом. Одна половина лица Ильке была освещена, другая оставалась в тени. Создавалось такое впечатление, что ее волосы пылали. Рубену показалось, что за прошедшие годы золотистый оттенок только усилился. Волосы отливали то медью, то старинным золотом. А временами светились как зарево пожара.

Рубен договорился встретиться с комиссаром Бертом Мельцигом после обеда. Он постарался отогнать мысли о предстоящей встрече. Сейчас он хотел полностью сосредоточиться на портрете Ильке. На ней была длинная черная юбка и облегающий черный пуловер, который оставлял открытыми шею и плечи. Ильке не хотела надевать эти вещи, но Рубен пригрозил ей, что в таком случае не возьмет ее наверх. И только после этого она смирилась с его желанием.

С тех пор она не произнесла ни одного слова, а лишь молча изменяла позу, когда он просил ее об этом. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли тени, однако это только усиливало ее очарование. Это придавало ей особую одухотворенность, которая создавала прелестный контраст с ее милым юным лицом.

Пальцы Рубена непрерывно водили мелок по бумаге. Они не останавливались ни на мгновение, наносили каждый штрих на соответствующее место. Рубен подумывал о том, что из этих рисунков мог бы возникнуть целый цикл. Такая серия рисунков, которую он никогда никому не продаст. Так как эти рисунки касались только его самого и Ильке.

– Скажи хоть что-нибудь, – попросил он. – Не сиди здесь как немая.

Вместо того чтобы ответить, Ильке начала плакать. Негромко, без причитаний. По ее щекам медленно стекали крупные слезы. Озадаченный этим Рубен отложил мелок в сторону и присел на корточки перед ее стулом. Он осторожно заключил ее в объятия.

На этот раз она не сопротивлялась. Но и не отвечала на его объятия. Просто сидела выпрямив спину и плакала.

Рубен прижался губами к ее волосам. Он вдыхал их аромат, целовал ее глаза, подбородок. Слезы были солоноваты на вкус. Только раз, один-единственный раз она была такой же, как сейчас, такой же оцепеневшей и безутешной. Один-единственный раз.

Родителей нет дома. Вечером в здании банка открывается фотовыставка. За вернисажем последует большой прием. Отец как директор банка может себе это позволить. Милан Иржи, фотограф, со вчерашнего дня гостит в городе. Родители разъезжают вместе с ним по городу, чтобы познакомить его с людьми, которых отец называет важными.

Рубен и Ильке целый день предоставлены самим себе. И вечер тоже. Они занимаются любовью как любая другая пара. Не опасаясь того, что кто-то застигнет их врасплох. Потом они засыпают, так переплетя руки и ноги, как это бывает только после занятия любовью.

Они просыпаются лишь во второй половине дня.

– Я хочу тебя рисовать, – тихо шепчет Рубен в ушко Ильке. Их тела еще хранят тепло ото сна. Ведь еще только вторая половина дня. У них так много времени.

Ильке сладко потягивается, постанывая от удовольствия, кивает.

– Не здесь, – говорит Рубен. – Давай пойдем наверх.

Первые весенние теплые дни нагрели амбар. Рубен расстилает на полу одеяло, и Ильке сбрасывает купальный халат. Свет и тени играют на ее коже, белой от долгой зимы. В ярких солнечных лучах она выглядит как святая угодница.

Рубен рисует ее тело, вытянувшееся в небрежной позе, ее волосы, ее рот. Полузакрыв глаза, Ильке смотрит на него. И его вновь охватывает желание овладеть ею.

Его перепачканные мелом пальцы оставляют следы на ее коже. Его губы следуют по этим следам. Он шепчет ее имя как молитву.

Они не слышат шаги на лестнице. Они слышат только скрип двери. А потом слышится приглушенный крик. На пороге стоит мать, прижав руки ко рту, и расширенными от ужаса глазами смотрит на них.

Ильке хватает свой халат. Рубен вскакивает и натягивает трусы. Мать все еще стоит здесь. Они слышат, как снизу ее зовет отец.

Сделав три-четыре быстрых шага, Рубен оказывается около нее, хватает за плечи:

– Пожалуйста, мама!

Она отшатывается от него, как от нечистого духа.

– Нет, – шепчет она. – Нет. О нет!

Вдруг мимо нее протискивается отец. Он с первого взгляда понимает, в чем дело. Сначала его лицо становится серым, потом бледным как мел. Он набрасывается на Рубена и с размаху бьет его.

Рубен не защищается. Он только поднимает руки, чтобы прикрыть голову. Все происходит без слов. Не слышно ничего, кроме глухих хлопков при ударах и шаркающих звуков, отцовских туфель.

– Прекрати! – Ильке пытается встать между ними. – Прекрати! Ты забьешь его до смерти!

Ее слова не доходят до отца. Он бьет и бьет. Ему все равно, в кого попадают его удары. Ильке наклоняется, прикрывая голову руками. Рубен пытается оттолкнуть ее в сторону, однако она не позволяет ему этого сделать.

Совершенно неожиданно отец прекращает бить сына. Тяжело ступая, идет к двери. Они слышат, как снаружи в замке поворачивается ключ.

Ильке осматривает лицо Рубена. Рукавом халата вытирает кровь с губ и носа. И только потом начинает плакать. Безутешно. И беззвучно.

Один сильный удар – и хлипкая дверь слетела с петель. Автомобиля родителей не было видно ни в гараже, ни перед домом. Ильке и Рубен оделись и провели остаток дня и вечер, не обмолвившись ни словом, объятые ужасом и страхом.

Рубен ломал себе голову вопросами. Что будет делать отец? Пошлет Ильке в интернат? Заявит на него в полицию? Ведь он был уже совершеннолетним. А потом? Что грозит ему за инцест? За развратные действия в отношении малолетней? Ведь именно так они назовут это.

Вечер прошел, а родители так и не вернулись домой, и это было странно. Возможно, они не решили, как себя вести. Может быть, им нужно время, чтобы все хорошенько обдумать. Это был хороший знак.

Рубен уложил Ильке в постель, она ни на что не реагировала. Когда он хотел поцеловать ее, она отвернулась к стене.

В конце концов он тоже лег спать.

Ночью они узнали о смерти отца. И о том, что мать находится в состоянии шока и ни на что больше не реагирует.

Ильке отвернулась от Рубена. Проходили день за днем, но она так больше и не заговорила с ним. Вскоре она переехала в дом к тете Мари.

В ту ночь он потерял ее.

– Почему? – спросил он теперь. – Почему тогда ты покинула меня?

Ильке очнулась от своего оцепенения и сбросила его руки со своих плеч.

– Ты до сих пор все еще ничего не понял?

– Почему, Ильке?

Она поднялась со стула. Встала по другую сторону стола, словно для того, чтобы создать между ними дистанцию.

– Мы убили папу, – сказала она. – А мама влачит жалкое существование в этом приюте для умалишенных. И все только потому, что мы…

– Любили друг друга? – Рубен все еще продолжал сидеть на корточках на полу. На сиденье стула он мог ощущать тепло тела Ильке.

– Ты же мой родной брат, Рубен!

Уже тогда она мучилась из-за своего глупого чувства вины. Она даже тайком ходила в церковь и ставила свечки, чтобы Бог отпустил им грехи.

С видом смертельно усталого человека Рубен встал с пола:

– Любовь не может быть злом.

– Ты уверен, что понимаешь, о чем говоришь? – По ее щекам снова полились слезы. Она не пыталась их смахнуть. – Я была еще ребенком, Рубен!

Наклонившись над столом, он схватил ее за руку:

– Ты сама хотела этого! Точно так же, как и я!

Ильке вырвала руку.

– У меня никогда не было ни одного шанса, чтобы понять это! – выкрикнула она прямо ему в лицо. Потом она рванулась к двери, распахнула ее и бросилась вниз по лестнице.

Рубен помчался за ней. Он догнал ее, когда она была уже у входной двери. Она в отчаянии дергала за дверную ручку.

– Не утруждай себя понапрасну, – сказал он, тяжело дыша.

Ильке резко повернулась.

И плюнула ему в лицо.

* * *

Ильке сама испугалась того, что сделала. Но еще больше она испугалась, когда Рубен прижал ее к двери и поцеловал в губы. Она уперлась обеими руками ему в грудь. Забарабанила кулаками по спине. Принялась пинать и царапать его.

А он только смеялся. Крепко прижал ее своим телом к двери. Обхватил ее голову обеими руками и стал целовать в шею, в глаза, в губы.

И тогда Ильке укусила его.

Он отшатнулся и недоверчиво на нее уставился. С его нижней губы на пуловер и на белую плитку пола капала кровь.

На этот раз Ильке была рада, что он отвел ее вниз, в подвал. Он втолкнул ее в коридор и запер дверь снаружи.

День был ясным и погожим, но здесь внизу этого почти не было заметно. Ильке зажгла во всех комнатах свет. В ванной она остановилась перед зеркалом. Ее лицо было бледным и напряженным, ему не помешало бы немного косметики.

Она попыталась улыбнуться. Пригляделась к ямочкам на щеках, которые так нравились Майку.

– Майк…

Ильке закрыла глаза, чтобы представить себе его лицо. Однако ей это не удалось.

Рубен лишил ее возможности общения с другими людьми. Он запрещал ей заводить друзей, у нее никогда не было даже подруг. Из-за Рубена она так и не узнала, что такое настоящая дружба, привязанность, симпатия и многие другие чувства, возникающие при общении со сверстниками. Вероятно, осознание этого пришло к ней только во время сеансов психотерапии у Лары Энглер, а не гораздо раньше, так как Рубен лишил ее возможности самой прийти к этому выводу.

Ее взгляд упал на волосы, ниспадавшие на плечи. Рубен любил их больше всего. Он никогда не разрешал ей заплетать их в косу, как это делали другие девочки. Ей никогда не разрешалось носить шапочку. А она сама никогда не противилась, никогда не пыталась настоять на своем.

Потому что она не хотела потерять его любовь.

– Его любовь!

Как презрительно прозвучал ее голос.

Внезапно странное спокойствие овладело Ильке. Такой покой испытываешь иногда только во сне. Она медленно направилась в спальню, вытащила из-под матраса ножницы и вернулась в ванную.

– Тебе нравятся мои волосы, да?

Ножницы оказались очень острыми и хорошо справлялись со своей работой. Отрезанные пряди волос мягко скользили вниз по ее шее и плечам, приятно поглаживая их, и падали на пол, напоминая кучку бурых морских водорослей.

Когда работа была окончена, Ильке бросила ножницы в раковину. Она посмотрела на себя в зеркало. Бесстрастно, с ледяным равнодушием. Потом переступила через круг мертвых волос и, не раздеваясь, встала под душ.

Это было похоже на торжественный ритуал. И у Ильке сразу стало хорошо на душе.

Санитарка не вышла из комнаты. Вероятно, мы с Майком не внушали ей доверия. Она недоверчиво осмотрела нас с ног до головы и задала кучу вопросов, прежде чем вообще разрешила посетить Анну Хельмбах.

– В конце концов, – сказала я, – она, видимо, смягчилась только потому, что хорошо относилась к Ильке.

Майк кивнул. Он так нервничал, что от волнения непрерывно грыз ногти.

Мерли терпеливо слушала нас.

– Ильке похожа на свою мать? – спросила она, когда мы наконец закончили свой рассказ.

– Понятия не имею. – Майк все еще никак не мог преодолеть разочарование. – Мы плохо разглядели ее лицо, так как она просто сидела и все время смотрела на свои руки. Я думаю, она даже не заметила, что мы приходили к ней.

Наивно было ожидать, что мы сможем вернуть к действительности женщину, которая эту действительность, возможно, давным-давно вычеркнула из своей памяти.

– Зато мне сегодня посчастливилось. – Мерли с гордым видом показала нам листок бумаги. – Адрес Рубена Хельмбаха. Вот!

Я почувствовала, как у меня засосало под ложечкой, словно смотрела с большой высоты в пропасть. Сгорая от любопытства, я взяла листок в руки. Тогштадт. Довольно далеко отсюда. Пожалуй, рискованно для моего «рено». Он уже давно дышал на ладан.

– А вот здесь номер его телефона. – С преувеличенно серьезным выражением лица Мерли словно фокусник извлекла из кармана брюк второй клочок бумаги. – К сожалению, на том конце провода постоянно включался автоответчик, а я не знала, что должна была говорить.

У нее в руке появился третий листок бумаги.

– Потом я решила поинтересоваться, когда состоится выставка его картин. Этот тип, кажется, действительно пользуется большим спросом. Он постоянно занят. Возможно, мы сможем больше узнать о нем через директоров выставок.

– Мое почтение! – Очевидно, Майк точно так же, как и я, задавался вопросом, зачем мы обивали пороги в этом приюте.

– Будь благословен Интернет. – Мерли наклонилась к нам, словно собиралась доверить нам великую тайну. – Впрочем, этот Рубен рисовал не только девушек. В самом начале он многое испробовал. Но известность пришла к нему только с появлением портретов девушек. И случилось это внезапно, совершенно неожиданно для всех. Он собрал множество наград.

– Я сомневаюсь, что он сумеет нам помочь. – Майк двигал листок с адресом Рубена Хельмбаха взад и вперед по столу. – Ведь уже несколько лет Ильке и он не поддерживали никаких отношений.

– А может быть, именно в этом и заключается разгадка ее исчезновения, – сказала я. – Почему Ильке вычеркнула родного брата из своей жизни? Возможно, ее исчезновение связано с какой-нибудь сомнительной семейной тайной?

– Это смелое предположение. – Мерли исчезла в своей комнате и вскоре вернулась с увеличенным цветным снимком в руках. – Вот он, впрочем, еще раз. Мистер Адонис собственной персоной.

Рубен Хельмбах действительно оказался примечательным типом. Даже на фотографии его взгляд был таким проницательным, что создавалось впечатление, будто он видит тебя насквозь. Ты чувствовала себя голой, и тебя охватывал озноб.

– Ну, не такой уж он и сногсшибательный. – Майк, нахмурившись, внимательно рассматривал фотографию. – Он даже немного косит, или я ошибаюсь? – Майк непроизвольно потер подбородок, почти как Кэри Грант в свои лучшие времена.

Мерли подмигнула мне.

Я снова попыталась найти сходство между Ильке и ее братом. Нечто едва заметное, несомненно, было, но я никак не могла определиться, что именно. Возможно, сходство заключалось в этой едва заметной улыбке, которая у Ильке быстро переходила в громкий смех.

– Ильке прервала отношения со своим братом, – обобщила я. – Она потеряла отца, а ее мать живет в приюте для душевнобольных. Не слишком ли много страшных событий произошло одновременно, вы не находите? Между ними вполне могла бы существовать какая-то связь.

– Ты считаешь, что Ильке прервала отношения с братом, а после этого произошла авария? – Майк недоверчиво посмотрел на меня.

– Или наоборот, – сказала я. – Родители попали в аварию, и Ильке прервала отношения с братом.

– Вполне возможно, что брат ее и похитил. – Мерли взъерошила волосы, и теперь они у нее стояли как щетина на щетке. – Из мести. Или из ненависти. Вы не можете себе представить, на что способны люди.

В своей работе в обществе защиты животных она нередко сталкивалась с такими зверствами, что по ночам часто просыпалась в холодном поту.

– В этом нет никакого смысла. – Майк покачал головой. – Это было бы логично только в том случае, если бы он собирался ее…

Никто из нас не решился произнести это слово вслух. Но мы все подумали об одном и том же. Разве семейная тайна не была достаточным поводом для убийства?

* * *

Казалось, что воздух вокруг Рубена Хельмбаха вибрирует от его жизненной силы. Комиссар Мельциг зачарованно смотрел, как тот вошел в его кабинет и быстрым шагом направился к письменному столу. Берт редко встречал людей с такой сильной энергетикой.

– Пожалуйста. – Он показал на стул перед письменным столом и выжидающе посмотрел на известного художника.

Рубен Хельмбах сразу перешел к делу:

– Моя сестра пропала?

– Это верно.

Берт внимательно всматривался в лицо Рубена Хельмбаха, пытаясь найти хоть какое-то проявление чувств, но не смог ничего обнаружить. Выражение лица его собеседника было слишком деловым и бесстрастным.

– По всей вероятности, вам известно, что уже несколько лет мы не поддерживаем никаких отношений?

Комиссар кивнул. Он не спешил задавать вопросы. Обычно, придерживаясь такой тактики, получал больше всего информации.

– В таком случае я не знаю, чем могу вам помочь.

В данном случае испытанная тактика дала сбой. Рубен Хельмбах спокойно откинулся на спинку стула и ждал. На нем были джинсы и пуловер, и то и другое черного цвета. И ничего больше, ни куртки, ни пальто. Приближалась весна. Зима уже и так продолжалась слишком долго.

– По какой причине вы прервали отношения со своей сестрой? – спросил Берт.

– Так получилось.

Рубен Хельмбах производил впечатление скучающего человека. Но, вполне возможно, это было всего лишь высокомерие.

– Ваша тетя, Мари Тешнер, рассказала мне, что это ваша сестра прервала все отношения с вами и подвела под ними черту.

– Моя тетя никогда не имела ни малейшего представления о наших семейных отношениях, – спокойно ответил Рубен Хельмбах. – Она не может судить о них.

– Тем не менее ваша сестра несколько лет жила у нее. Вы считаете, что этого недостаточно, чтобы узнать человека?

– Ильке не особенно любила нашу тетю. Я не могу себе представить, что это изменилось за последнее время.

– Вы хотите сказать, что ваша сестра никогда ничего не рассказывала ей о своих чувствах?

Рубен Хельмбах положил ногу на ногу и не удостоил комиссара ответа. Он выглядел холеным и гораздо старше своих лет. Берт интересовался этим вопросом. Двадцать три года. В это было трудно поверить.

Вероятно, те люди, которые вращаются на публике, созревают значительно скорее, чем другие, подумал он. Ему обязательно надо будет поразмыслить, почему так происходит.

– Как бы вы описали свою сестру? – спросил комиссар.

Рубен Хельмбах задумался. При этом он уставился в одну точку на полу. Наконец он поднял голову и посмотрел Берту прямо в глаза.

– Раньше она была непосредственной, веселой девочкой. Умница, никогда не стеснялась прямо в глаза высказать собственное мнение. Даже отцу, который был вспыльчивым и непредсказуемым человеком.

– Ваша тетя говорит, что Ильке тяжело переживает гибель отца и до сих пор не может с этим справиться.

– Она была потрясена этим.

– А вы нет?

– У меня есть моя живопись.

– Это помогает при душевных потрясениях?

– Безусловно.

Этот человек показался комиссару скользким как угорь. За каждой его фразой скрывалось еще больше невысказанной информации. Той информации, которую Берт хотел бы получить от него.

– Ваша сестра проходит лечебный курс психотерапии.

На лице Рубена Хельмбаха появилось удивленное выражение. Однако комиссар никак не мог отделаться от подозрения, что это проявление чувств было не совсем искренним. Он знал, что перед ним сидит человек, который научился представать перед другими людьми в нужном ему самому образе.

– Похоже, моя тетушка приложила к этому руку. Она всегда относилась к тому типу людей, которые с удовольствием копаются в душах других и потом более или менее произвольно интерпретируют полученные сведения.

– При проведении нашего расследования мы никогда не исключаем ни одной версии, – сказал Берт. – Имея дело с психически неуравновешенным человеком, необходимо учитывать вероятность действий в состоянии аффекта.

– Может быть, за годы жизни у нашей тети Ильке сильно изменилась.

Очень умный тип, подумал Берт. И абсолютно непримиримый. Было совершенно очевидно, что между племянником и тетей натянутые отношения. Комиссар достал из ящика письменного стола номер журнала «Ремесло и искусство», который ему передала Ютта, раскрыл его и пододвинул поближе к Рубену Хельмбаху.

Тот бросил на журнал лишь беглый взгляд.

– Вот яркий пример того, что не следует доверять журналистам, – сказал он.

В этом Берт был полностью с ним согласен. Комиссар считал журналистов бичом человечества. Особенно тогда, когда у тебя был такой шеф, который по утрам внимательно просматривал все газеты, и при малейшем поводе у него случался холерический припадок.

– Кто эта девушка? – спросил Берт и показал на опубликованные фотокопии картин.

На лице Рубена Хельмбаха вновь появилось выражение едва уловимой скуки.

– Это не какая-то конкретная девушка, – объяснил он. – Это всего лишь… просто девушка. Так сказать, собирательный образ всех девушек в одной, вы понимаете меня?

Комиссар посчитал такое объяснение вполне удовлетворительным. Он уже и сам подумал примерно о том же. Тем не менее он не стал ничего говорить.

– Видите ли, – Рубен Хельмбах наклонился вперед и призвал себе на помощь руки, чтобы точнее выразить свою мысль, – художник, который вызывает интерес общественности, вынужден постоянно мириться с тем, что люди пытаются проникнуть в его частную жизнь. Они хотят знать о нем буквально все, стремятся выведать все его тайны.

Наконец-то у Берта возникло впечатление, что перед ним живой человек по имени Рубен Хельмбах, а не персонаж, роль которого тот играл.

– Как только жизнь художника становится полностью прозрачной, игра уже никого не увлекает. И публика теряет к нему интерес, отворачивается от него и обращается к следующему. Такие правила действуют в сфере искусства. Сегодня преклоняются перед авторитетами, приносят им жертвы, а завтра сами же поклонники кладут их на алтарь. И уже в то самое время, когда они их боготворят, люди ненавидят их, так как на самом деле никто не хочет терпеть над собой никаких богов.

– А девушка…

– Ее сделали моей тайной. И каждый пытается разгадать ее.

– Если напрячь воображение, то в ней можно узнать вашу сестру.

Рубен Хельмбах пренебрежительно махнул рукой:

– С таким же успехом в ней можно узнать девушку из соседнего подъезда или дома, юную Клеопатру или мою ассистентку Юдит. Это просто вопрос перспективы. В ней вы всегда узнаете того, кого сами хотите увидеть.

То, что он говорил, было совершенно обоснованно. Комиссар решил сменить тему разговора:

– Вы ничего не слышали о своей сестре?

– Нет. И не хотел бы ничего слышать о ней в будущем.

– Существует ли какая-то причина, объясняющая такую позицию?

– Непосредственно перед аварией, в которую попали мои родители, у меня произошла крупная ссора с отцом. Честно говоря, я уже даже и не помню, о чем была речь. Во всяком случае, тогда Ильке возложила на меня ответственность за смерть отца и нынешнее состояние нашей матери.

«Честно говоря». На собственном опыте комиссар давно убедился, что искренние люди обычно не употребляли такую пустую фразу.

– Из-за того, что вы поссорились с отцом?

– Да. Мой отец сел за руль в раздраженном состоянии, вскоре на проселочной дороге не справился с управлением и слетел в кювет.

И он еще пытался уверить меня в том, что забыл причину ссоры? «Честно говоря». Эту фразу часто употреблял и шеф. Комиссар решил, что не стоит доверять его словам.

– Видимо, это очень угнетало вас.

– Вначале да. Я винил себя в том, что случилось. Но сегодня думаю об этом иначе. Было бы крайне сомнительно избегать ссор только потому, что дорожное движение является опасным.

Берт пожелал, чтобы ему самому почаще приходилось бы иметь дело с такими людьми, которые были в состоянии так дифференцированно рассматривать жизненные обстоятельства.

– И именно это происшествие привело к тому, что отношения между вами и вашей сестрой прервались?

– Если вы так хотите.

И опять пустая фраза, не имеющая никакого значения. Берт почувствовал, что было целесообразно прервать разговор. Он больше не добьется от него ни одного честного ответа.

– Есть ли у вас вопросы ко мне?

Рубен Хельмбах кивнул:

– Я хотел бы знать, насколько продвинулись вы в своем расследовании.

– Пока мы находимся в самой начальной стадии следствия, – ответил комиссар. – Сегодня в обеих местных ежедневных газетах появилась фотография вашей сестры, вместе с обращением к населению. С тех пор наши телефоны раскалились от звонков. Теперь нам остается только ждать. И надеяться.

Он проводил Рубена Хельмбаха до двери и вернулся за письменный стол. Положил ноги на крышку стола и скрестил руки за головой. Обычно Берт был в состоянии быстро составить себе представление о любом человеке. Но с этим художником дело обстояло иначе. Хельмбах напомнил ему хамелеона. Даже тогда, когда он сидел перед тобой, невозможно было рассмотреть его истинное лицо.

Берт принес себе еще один стаканчик кофе. Ему показалось, что воздух в кабинете был словно заряжен от недавнего присутствия художника. Как могла Ильке утвердиться в жизни рядом с таким братом?

Ильке крепко спала. Когда она наконец проснулась, день был уже на исходе. В глазах она почувствовала жжение, как будто часами сидела за компьютером. Еще полностью не очнувшись от сна, она, спотыкаясь, побрела в ванную комнату.

От вида волос на полу она испытала шок. Всхлипывая, собрала пряди и сложила их в ящик секретера. Она не смогла заставить себя выбросить волосы в мусорное ведро. Ее лоб пылал. Очевидно, у нее поднялась температура. Она пошла на кухню, чтобы вскипятить воду для чая. Когда открыла кран, ее охватил озноб. Сама мысль о том, что ей надо подставить руки под струю холодной воды, чтобы умыть лицо, вызвала у нее боль.

Ильке опять спрятала ножницы под матрас. Рубен узнает, что у нее были ножницы. Он поймет это сразу, как только увидит ее волосы. Но она не отдаст ему ножницы добровольно. Пусть поищет их.

Собрав все свое мужество, Ильке вернулась в ванную и посмотрела в зеркало. Оставшиеся волосы неравномерно торчали у нее на голове как щетина на щетке. Она не постаралась причесать их раньше и сейчас не собиралась этого делать.

Однажды она смотрела какой-то фильм про молодую женщину, которую в Средние века осудили как ведьму. Перед казнью ее тоже остригли. Точно так же.

Лицо в зеркале показалось Ильке совершенно чужим. Она даже немного испугалась этой девушки с серьезным, мрачным взглядом. И одновременно позавидовала ей. Так как незнакомая девушка находилась в безопасности в своем мире за стеклом.