Сложившееся положение озадачило Рубена. Он должен был все хорошенько обдумать. Прежде всего успокоиться. Разрабатывая свой план, он ни разу не подумал о том, что Ильке может оказать сопротивление. Он был твердо уверен, что их любви надо дать лишь место и время и она сама раскроется вновь.

Раскроется, подумал он, спускаясь вниз. Как бабочка раскрывает крылья. Или как цветок распускает лепестки. Так же легко.

Сопротивление шло из Илькиной души. Сопротивлялось само ее тело.

Как она побледнела. Даже губы посерели. Рубену стало нехорошо, когда он подумал о том, что ему придется самому убирать всю эту грязь в студии.

Ильке утверждала, что виной тому был скипидар. Она посмотрела на него округленными от страха глазами и попросила позволить ей прополоскать рот. Он подал ей стакан воды и отвел к умывальнику в углу студии.

Когда Рубен сказал ей, что собирается отвести ее вниз, она не стала противиться. Это смутило его, но он отбросил все сомнения. Ильке как кошка. Когда она была больна, пряталась от всех.

Он расстелил постель и подошел к Ильке, чтобы помочь ей раздеться. Но она отказалась от его помощи.

– Не надо, я сама справлюсь.

Она села на край кровати, собрала волосы, заплела их в толстую косу и протянула руку, чтобы взять заколку, лежавшую на секретере.

– Нет! – Рубен удержал ее руку. – Оставь их так. Ты не должна их прятать.

Ильке распустила волосы. Они были полны сил и здоровья. Сама она была прекрасна, как морская нимфа. Морская нимфа с карими глазами.

Рубен обхватил ее голову обеими руками и пристально всматривался в ее лицо. Он смотрел долго. Словно хотел навсегда сохранить его в памяти. Потом уложил Ильке на кровать и склонился над ней.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Ильке оцепенела, но только на миг. Он почувствовал, как ее пальцы коснулись его щеки.

– Тогда позволь мне уйти, – тихо попросила она.

Его охватило страшное разочарование. Он отпустил Ильке и встал.

– Не смей никогда больше просить меня об этом, – сказал он. – Никогда больше, слышишь? Никогда!

«Очень юная женщина, почти девочка. Даже если он изображает ее всякий раз по-другому, то не позднее чем со второго взгляда узнаешь ее. Даже если он изменяет цвет ее волос и глаз, искажает черты лица и фигуру или прячет ее тело под вуалью или платьем, он не может ввести в заблуждение внимательного наблюдателя. Несмотря на все искусные приемы, на нас смотрит одна и та же девушка, и он просто одержим ею».

Я протянула Майку журнал. Пока он читал статью, я попыталась успокоиться. Но это мне не удалось, и Донна, которая только что уютно устроилась у меня на коленях, недовольно заворчала и поспешила спрыгнуть на пол.

– Этот тип, кажется, изрядный чудак, – сказал Майк. – Художник, который пишет картины только на одну тему?.. Какой-то ненормальный.

Неужели он ничего не заметил? Я пристально посмотрела на него.

– В чем дело?

Он совершенно ни о чем не подозревал.

– Ты не узнаешь ее?

– Узнавать? Кого?

Я наклонилась над столом и показала пальцем на фотографии:

– Вот! Девушку на его картинах!

– Да. И что?

– Неужели ты не видишь, кого он здесь нарисовал? Снова, и снова, и снова? Ведь сходство просто поразительное!

– Ах вот ты о чем. – Он посмотрел на меня взглядом испытавшего много горя отца, который помогает своему слишком активному ребенку делать домашние задания. – С каких это пор у Ильке нос находится на подбородке? Прекрати, Ютта. Ты все выдумываешь.

– Конечно, он изменил ее лицо. Это связано с манерой, в которой он пишет картину. Вот эта похожа на Пикассо. А вон та немного напоминает Климта. Но тем не менее ее можно легко узнать.

– Возможно, у меня не хватает для этого какой-то определенной извилины, – сказал Майк, пожав плечами. Он углубился в рассмотрение фотографии, на которой был изображен Рубен Хельмбах в джинсах и черном пиджаке свободного покроя. Он стоял прислонившись к белой стене и спрятав руки в карманы брюк. У него было узкое, почти худое лицо. Он выглядел необыкновенно привлекательно, замкнутый, серьезный тип, вызвавший у меня воспоминания, которые я старалась поскорее забыть. Я поискала в чертах его лица сходство с Ильке, но ничего не заметила. Возможно, такое сходство появлялось, когда он двигался, говорил, смеялся или грустил.

– Почему она никогда ничего не рассказывала мне о нем? – Майк не мог оторвать взгляд от фотографии. – Почему она вычеркнула его из своей жизни? Что случилось в этой семье?

Но я была в мыслях уже далеко отсюда. Мерли ушла с фотографией Ильке, чтобы опросить людей в том районе, где жила сама Ильке, а также Лара Энглер. Ведь человек не мог просто так взять и раствориться в воздухе, во всяком случае, незаметно. Кто-то же должен был хоть на что-нибудь обратить внимание.

Мы с Майком решили еще раз обойти все больницы и поискать в тех местах, которые что-то значили для Ильке. Мы сделаем это очень тщательно. А уж потом займемся Рубеном Хельмбахом.

Ильке подождала до тех пор, пока не была полностью уверена, что Рубен не вернется. Только после этого она встала и вытащила ножницы. Она незаметно взяла их из выдвинутого ящика в студии, когда Рубен наливал для нее воду в стакан.

Она совершенно спонтанно схватила их и спрятала сзади за пояс брюк. Ножницы были длинные, около двадцати сантиметров, и Ильке от страха вспотела, представив, что Рубен найдет их. Ему было бы достаточно лишь положить руку ей на спину.

Она прошлась по комнатам и внимательно осмотрелась. Где же надежное место? Под бельем? За подушками дивана? Под матрасом?

С ножницами в руках Ильке чувствовала себя почти защищенной. Теперь она уже не была полностью во власти Рубена. У нее появилась возможность защищаться.

Но сможет ли она сделать это?

Она решила спрятать ножницы там, где они были ближе всего к ней. Под матрасом. Она положила их в изголовье под одну из петель, которая крепилась к планке. Потом решила прилечь, чтобы немного отдохнуть. Тошнота прошла, уступив место изнеможению.

Ильке было приятно осознавать, что ножницы лежат у нее под головой. Она закрыла глаза и тотчас погрузилась в глубокий сон.

– Ты действительно считаешь, что нам можно это делать, Рубен?

– Можно делать все, что делает человека счастливым.

– Это относится и к преступлениям?

– Это не преступление. А сейчас лежи тихо.

Они уже так часто произносили эти фразы. Так часто. Ильке любит Рубена. И ненавидит его. Ей трудно понять, что эти чувства находятся так близко друг к другу. Однако, возможно, она ненавидит вовсе не его, а себя. Так как не может оставить его.

Как же сильно она любит его тело. Его запах. Его манеру двигаться. Она не может жить без его смеха и его шепота. И она хочет снова и снова видеть свое отражение в его глазах.

Так близко. И никому ни слова.

А именно потому, что они делают нечто запретное.

Родители удивляются, что они не ходят на вечеринки, а если и идут, то только вдвоем. Они задаются вопросом, почему у их детей нет друзей, которые наполняют дом жизнью. А если бы они знали причину, что тогда?

Тайны, секреты. Редкие, украдкой проведенные часы. Хорошо, что у родителей столько встреч. Они часто уезжают из дома. Но не достаточно часто.

Иногда ночью Рубен тайком приходит к ней. Этот страх. Они не должны уснуть, чтобы утром мама, когда придет будить, не нашла их в одной постели.

– Тсс. – Его руки ласкают ее тело. Его губы шепчут правдивые и лживые слова. Иногда Ильке не может различить, где правда, а где ложь. Она лишь знает, что не может жить без этих слов.

– А если они обо всем узнают, Руб?

– Тогда горе им.

Ильке очнулась от сна. Она вся в поту. Ее слезы намочили подушку. Ей хотелось закричать. Но она не сделала этого. Она вонзила зубы в тыльную сторону кисти и сжала их так сильно, что боль наполнила всю ее душу.

Установить адрес Рубена Хельмбаха оказалось совсем нетрудным делом. Комиссар Мельциг мог бы поручить своим коллегам выполнить определенную часть работы, но он был невысокого мнения о передаче обязанностей другим лицам. Только той информации, которую добывал лично, он мог полностью доверять. Он знал, что это верный путь прослыть чудаком. Но большинство коллег уже и так давно считали его таковым.

Он любил плести свою собственную сеть и уделял внимание каждой отдельной ниточке. В конце концов, она должна была быть достаточно прочной, чтобы не порваться в решающий момент.

«В настоящее время меня нет дома. Оставьте ваше сообщение. При случае я вам перезвоню».

При случае. Ну и нервы были у него. Он хорошо знал свою рыночную стоимость. Берт не оставил никакого сообщения.

Он принял решение закончить все дела на сегодня и лично разыскать Рубена Хельмбаха. Через одну из художественных галерей он узнал его домашний адрес. Художник жил в Тогштадте, в двух-трех часах езды в южном направлении.

Комиссар доложил руководству, взял свое пальто и покинул полицейское управление. Ветер усилился. Он продул Берту все уши, пока тот шагал через автостоянку к своей машине. Ему под ноги попалась банка из-под колы. Он инстинктивно хлестким ударом отбил ее в сторону. Берту захотелось побежать вслед за банкой и немного попинать ее, но он сдержался.

Иногда жизнь представлялась ему целым рядом попыток сдерживать свои порывы. С большим трудом приходилось потом отучать себя от того, что было хорошо в детстве. Чтобы когда-нибудь остаться с пустыми руками и стать взрослым. Берт дал себе слово, что оградит своих детей от этого. Если такое вообще было возможно.

* * *

Когда Мерли вернулась домой, часы показывали несколько минут одиннадцатого. Майк и Ютта еще не ужинали и ждали ее. На ужин был только хлеб с сыром и к нему один из чаев Ютты. Мерли несколько часов ходила по холоду. Горячий, крепкий чай согреет ее и вернет к жизни.

– Как все прошло у вас? – спросила она.

– Никак, – ответил Майк. – А у тебя?

– Мой поход закончился полным провалом. – С расстроенным видом она положила на стол фотографию Ильке. – Как только сунешь людям под нос фотографию, так они сразу превращаются в трех обезьян. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу. Некоторые сразу захлопывают дверь перед твоим носом. Я чувствовала себя как крестьянка с дальнего хутора, которая собирается в грязных сапогах подвергнуть их любимый ковер специальной обработке.

Майк взял фотографию и стал ее рассматривать. Ильке улыбалась в объектив камеры так беззаботно, что его сердце было готово разорваться. У нее за спиной плескалось море. Они так радовались предстоящей совместной поездке. Что же с ней случилось?

– Некоторые соседи Лары Энглер время от времени видели Ильке. Но они не были уверены в том, было ли это в день ее исчезновения. Во всяком случае, никто не заметил ничего необычного.

– А на улице, где живет Ильке? – спросила Ютта.

– Ничего. – Мерли отпила глоток чаю. Постепенно ее щеки снова порозовели. – За исключением фрау Шайбнер. Она живет в самом начале улицы. Она рассказала, что ей бросилась в глаза чужая машина, которая несколько раз подолгу стояла около ее дома.

– И ты говоришь об этом только сейчас? – Майк подскочил как от удара током. – Какая марка?

– Фрау Шайбнер уже больше семидесяти, у нее нет водительских прав, и она различает машины только по таким критериям, как большая или маленькая и светлая или темная.

– И?.. – Майк едва сдерживался от нетерпения. Он нервно барабанил пальцами по столу.

– Большая и темная, – сказала Мерли. – И прежде чем ты спросишь меня о номерном знаке – его, в виде исключения, старая дама не записала.

– Дело дрянь! – Майк с такой силой откинулся на спинку стула, что он жалобно скрипнул. – Почему мужчины, которые разбираются в автомобилях, не проводят свое свободное время, сидя у окна?

– Большое спасибо, – язвительно произнесла Мерли. – Шовинисты передают тебе привет.

Но Майк не стал ввязываться в дискуссию о женской эмансипации.

– Племянник Ильке Лео прирожденный автолюбитель, – задумчиво произнес он. – Если кто-нибудь и знает что-либо о чужой машине, так это только он.

– И дети, пожалуй, скорее запоминают номерные знаки автомобилей, – заметила Ютта. – Во всяком случае, у меня раньше даже была специальная тетрадь, куда я записывала все номера, которые мне попадались.

Майк и Мерли удивленно посмотрели на нее.

– Просто так, – сказала Ютта. – Для коллекции.

Майк встал и принес телефон. Уже после второго звонка трубку сняла тетя Ильке.

– Это я, Майк, – представился он. – Извините, пожалуйста, что я звоню так поздно, но мне надо срочно поговорить с Лео. Речь идет об Ильке.

Она не стала расспрашивать его. Майк услышал ее тяжелое дыхание и явственно представил себе, как она поднимается по лестнице в комнату Лео.

– Лео?

Недовольный стон.

– Звонит Майк. Он хочет о чем-то тебя спросить.

– Привет, Майк. – В телефонной трубке раздался усталый голос Лео. Он зевнул во весь рот. – Что там у тебя?

Майк невольно улыбнулся. Такой уж он, этот Лео. Всегда старается выглядеть хладнокровным, даже в измятой пижаме и со всклоченными волосами.

– Я тебя разбудил? – спросил Майк.

– Все нормально, чувак. – Лео зевнул еще раз. – О чем речь?

– В последнее время тебе не бросился в глаза незнакомый автомобиль, который парковался на вашей улице?

– Только один раз. «Мерседес». Класса люкс. Тонированные стекла. Колпаки – с ума сойти. Закачаешься, Майк. Этот легко даст свои двести пятьдесят.

Сердце Майка учащенно забилось.

– Ты помнишь, какого он был цвета?

– Было раннее утро, на улице было еще совсем темно. Только под фонарями можно было кое-что рассмотреть. Но я знаю, что он был серого цвета.

– А номерной знак?

– Был закрыт другой машиной, которая стояла перед ним.

– Спасибо, Лео. Ты мне очень помог.

– Почему ты хочешь это знать, Майк? Это была машина похитителей Ильке?

Лео всегда удавалось удивлять Майка. Очевидно, он ни секунды не верил в другую причину исчезновения Ильке.

А он сам?

– Возможно, – ответил Майк.

– А ты их ищешь?

Майк не знал, что ему ответить. Немного поколебавшись, он решил сказать Лео правду.

– Да.

– Я никому не скажу. Успеха тебе, Майк.

Майк услышал в трубке щелчок, и разговор закончился.

Ютта и Мерли, сгорая от нетерпения, смотрели на него.

– Ильке похитили, – сказал Майк.

Как воришка Берт прокрался в свой собственный дом. Марго уже давно легла спать. Жена не оставила ему никакой записки, и это означало, что она сердится на него. Берт тяжело вздохнул. Марго никогда не относилась с пониманием к его работе, но то, что она сердилась на него из-за опоздания, было чем-то новым.

Ведь жизнь – это развитие, подумал он и сам немного испугался своего цинизма.

Он взял из холодильника бутылку пива и направился в гостиную комнату, в которой было так тщательно убрано, что от этого она казалась неуютной. Разве раньше не валялись повсюду вещи? Детские игрушки, книги, цветные карандаши, одежда? Разве не забывали они здесь время от времени стаканы с остатками какого-нибудь сладкого напитка? Внезапно Берт почувствовал, что ему не хватает раздавленной банановой кожуры, надкусанных, побуревших яблок с отпечатками маленьких детских зубов, твердых как камень жевательных резинок и надкусанных плиток шоколада.

С удивлением он заметил, что комната стала расплываться у него перед глазами. Неужели к старости он становился слишком сентиментальным? Неужели теперь он платит за то, что не смог обзавестись прочным панцирем, как это делало большинство мужчин, чтобы выжить? Твердый снаружи, мягкий внутри?

Берт отпил из бутылки. Достал записную книжку и попытался восстановить в памяти все детали визита в дом Рубена Хельмбаха.

На автобане А1 случилась крупная авария. Весь прилегающий участок шоссе был блокирован в обоих направлениях. Берт был вынужден вместе с ревущей, дымящей железной лавиной в течение нескольких часов петлять по проселочной дороге, ведущей через маленькие, сонные городки, объезжая место аварии.

Только в половине седьмого он прибыл в Тогштадт. От пережитого во время поездки стресса он был голоден и раздражен. В одном из придорожных кафе он стоя съел булочку и выпил чашку кофе.

Продавщица уже собиралась закрывать свое заведение и убирала все с полок и витрины. Кроме Берта, в кафе находился еще один посетитель, пожилая дама с маленьким, громко сопящим мопсом, который уставился на комиссара с выражением почти человеческого удивления.

Немного подкрепившись, Берт подъехал к дому Рубена Хельмбаха и с облегчением обнаружил, что во многих окнах горит свет. Пора уже отучиться от таких спонтанных акций, подумал он. Они отнимают время и силы, которые можно было бы использовать более разумно. При этом он прекрасно понимал, что не сможет измениться, так как внезапные идеи, интуиция являлись изюминкой его профессии.

Он поискал место на стоянке для своей машины и лучше рассмотрел дом. Бетон и стекло. Двадцать лет тому назад такой дом был, наверное, самым современным, самым модернистским из всех домов данного района. Еще и сегодня его окружала аура неповторимого своеобразия.

Женщина, которая ему открыла, была очень молода. Она представилась как ассистентка Рубена Хельмбаха. Приняв у него пальто, она провела его в огромную комнату, которая была обставлена скупо и сдержанно. Диван и два кресла из белой кожи с черными с металлическим отблеском шелковыми подушками. Ярко-красный ковер на полу из полированного черного гранита.

Казалось, что в этом доме почти нет дверей. Жилое помещение, как Берт установил со второго взгляда, было многофункциональным: гостиной, кабинетом, столовой. Здесь имелась даже встроенная кухня. Функциональные зоны отделялись друг от друга невысокими, скромными белыми стенками.

При посещении таких домов Берт всегда задавался вопросом, какое влияние оказывал такой открытый образ жизни на совместное проживание. Он не решался даже представить себе, каково это, если бы Марго и дети постоянно были бы на виду и не давали бы ему возможности побыть время от времени одному.

Рубен Хельмбах в настоящее время редко бывает дома, объяснила молодая женщина, которую звали Юдит Кранц. По ее словам, время от времени ему требуется уединенное место для работы. А здесь его постоянно отвлекают.

– Люди, которые вращаются в сфере искусства, просто сумасшедшие, – пояснила она. – Они высасывают из художников все соки, осыпают их наградами, таскают их с одной вечеринки на другую, выманивают у них картины, не дав тем даже просохнуть, а потом, когда пресытятся одним художником, тут же обращаются к следующему.

– Я не очень хорошо разбираюсь в живописи, – сказал комиссар. – Однако слышал, что Рубен Хельмбах в настоящее время пользуется большим успехом.

– Это еще слабо сказано. Из Рубена сделали культ. Но он видит истинную причину этого и играет по своим правилам. Он с самого начала редко появлялся на публике. Это могло дорого ему обойтись. Но, к счастью, случилось обратное. Сейчас буквально дерутся за его картины.

Комиссар с интересом слушал ее. В этом заключался положительный эффект спонтанных действий – люди оказывались более разговорчивыми, если у них не было возможности подготовиться к беседе.

Очевидно, эта же мысль пришла в голову и Юдит Кранц. Она замолчала и вопросительно посмотрела на комиссара.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она.

– Информацией, – ответил Берт. – Как мне найти герра Хельмбаха?

– Я охотно передам ему, что вы хотели бы с ним поговорить. Он сможет вам позвонить, и вы договоритесь о встрече. Могу я спросить, о чем идет речь?

– В полицию поступило заявление о том, что его сестра пропала, и я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Юдит постаралась скрыть свое удивление, но Берт заметил, как она на миг нахмурилась и как в ее глазах мелькнуло выражение крайнего изумления.

– Вы не знали, что у него есть сестра? – спросил он наудачу, так как она могла удивляться и тому обстоятельству, что Ильке пропала.

– Рубен мой работодатель, – ответила она. – Частная жизнь – это его личное дело.

Как ловко она вывернулась. Но, в конце концов, чувства этой женщины не были предметом обсуждения. Это могло измениться, но в настоящий момент он услышал достаточно. Берт попросил принести пальто, передал Юдит свою визитную карточку, попрощался и отправился в обратный путь, преодолевая пробки на дорогах.

Пиво было выпито. Берт почувствовал приятную усталость. Он намеренно поставил пустую бутылку на стол. Ему хотелось оставить хоть какой-то признак жизни в этой комнате.

* * *

Рубен искал забвения в работе. Он упаковал картины, которые выбрал для выставки, чтобы можно было вставить их в рамки, и продолжил работу над новой картиной. Потом приготовил обед для Ильке. Однако отнес еду вниз в подвал, а не стал обедать вместе с ней здесь, наверху.

Вскоре после этого позвонила Юдит. Ее голос звучал очень сухо, по-деловому, словно она хотела как можно скорее предать забвению события последней ночи. Это было самое лучшее, что они могли сделать, и Рубен с облегчением повел разговор в таком же тоне.

– А я и не знала, что у тебя есть сестра, – сказала она, и в этой фразе прозвучала тысяча невысказанных вопросов.

– Мы больше не поддерживаем отношения. – Рубен ответил совершенно спокойно, как бы между прочим. Однако в действительности в душе у него кипели эмоции.

– Здесь был комиссар полиции. Кажется, твоя сестра пропала, и он хотел задать тебе в связи с этим несколько вопросов.

От страха его зазнобило. «Спокойно, – подумал он, – Нет причин волноваться. Ты знал, что этот момент рано или поздно наступит. Веди себя хладнокровно и уверенно».

– Дай мне номер его телефона, – сказал он. – Я перезвоню.

Юдит продиктовала номер телефона комиссара, и на этом их разговор закончился.

С тех пор Рубен сидел в студии, уставившись в темноту, и размышлял. Он должен был как можно дольше избегать контакта с полицией. Когда Ильке будет готова добровольно остаться жить здесь с ним, тогда одним махом будут решены все проблемы: не будет ни похитителя, ни жертвы похищения. Она уже совершеннолетняя. Она могла сама решать, где и с кем ей жить.

Рубен налил себе вина. В студии царила такая абсолютная тишина, что можно было подумать, будто ты один на всем белом свете. Он сделал глоток. Даже вино было здесь гораздо вкуснее, чем в городе. Возможно, из-за того, что тишина и одиночество обостряли ощущения.

Он представлял себе все это гораздо проще. Он думал, как только Ильке освободится от вредного влияния тети Мари, она вновь полюбит его. Ведь квартира в подвале была задумана как временное пристанище. Неужели он построил свой план, исходя из неверных предпосылок?

Осторожно. Его мысли двигаются в опасном направлении. Сомнения не приведут ни к чему хорошему. Он должен был прежде всего сосредоточиться на комиссаре.

У комиссара не могло быть никакого конкретного подозрения. Это входит в его обязанности, при ведении следствия он обязан опросить каждого, кто хоть как-то связан с Ильке.

А если комиссар надумает разыскать его здесь?

Для этого не было никаких оснований. А если все-таки это случится? Подвальные помещения имеют надежную звукоизоляцию. Комиссар ничего не услышит.

Вино ударило Рубену в голову. Ему надо прекращать пить. Алкоголь действовал на него губительно. Он встал и, пошатываясь, вышел из студии. Когда он добрался до своей спальни, то понял, что не сможет уснуть. Он посмотрел на кровать, и его охватила нестерпимая тоска по Ильке.

Рубен медленно спустился по лестнице. Он нетвердо держался на ногах и должен был внимательно следить за тем, чтобы ноги попадали на ступеньки лестницы. Найти замочную скважину оказалось тоже совсем не простым делом. Только с третьей попытки ему удалось отпереть замок.

Ильке лежала в кровати и крепко спала. В слабом свете, который падал из коридора в комнату, она выглядела как ребенок.

Но она больше не была ребенком. Она была женщиной. Его женщиной. Настало время напомнить ей об этом. Рубен склонился над ней и поцеловал в шею.

Она мгновенно вскочила в такой панике, что плечом ударилась о его подбородок. Ему стало ужасно больно. От этой боли он почти протрезвел. Он заметил, что Ильке испуганно прикрыла грудь одеялом.

Рубен осторожно потянул одеяло вниз. Затем сел на край кровати. Погладил плечо Ильке. Ее кожа была теплой и мягкой на ощупь. Рубен взял ее кисть и стал целовать каждый пальчик. Потом спустил бретельки с ее плеч.

Ильке застыла от… От чего? От ужаса? От страха? От отвращения? От омерзения?

– Позволь мне любить тебя, – прошептал он. – Пусть все будет так, как было тогда.

Рубен сам себе казался псом, который умолял хозяина, чтобы его погладили. Он видел себя как бы со стороны, видел, что унижался, и ничего не мог с собой поделать.

Ильке почувствовала, как страх тесным кольцом сжимает ее грудь. Рубен всегда был непредсказуем. Только что он был нежен, а уже в следующую секунду мог почувствовать себя обманутым и ударить ее.

– Руб, – тихо сказала она и осторожно коснулась его лица.

Он вытянулся на кровати рядом с ней и посмотрел на нее. Ильке сразу заметила, что он пьян. Однако это ни в коем случае не делало его менее опасным. Совсем наоборот, положение было взрывоопасным. Одно неверное слово, и могло произойти все, что угодно.

– Мы так долго были… разлучены, – осторожно начала она. – Мне нужно время.

– Время? – Казалось, что он обдумывает ее слова. – К сожалению, у нас его нет.

– Почему нет, Рубен?

– Тебя будут искать. – Он произнес это почти мечтательно, поднял руку и провел указательным пальцем по ее губам. – И когда-нибудь тебя найдут, как бы хорошо я тебя ни прятал.

Как будто она была куклой, с которой он делал все, что захочет, которую мог засунуть под диван или затолкать в шкаф. Страх сдавил ей горло. Рубен никогда не допустит, чтобы ее нашли.

Он играл с ее волосами, медленно пропуская пряди между пальцами.

– Если я тебя отпущу, ты останешься со мной?

«Да», всего лишь крохотное «да». Но разве он говорит об этом всерьез?

– Ты меня отпустишь, если я пообещаю тебе, что попытаюсь остаться?

Он рассмеялся. Так громко, что Ильке вздрогнула.

– Конечно нет. Потому что ты пообещаешь мне все, что угодно, чтобы выбраться отсюда.

Этот его смех заставил ее восстать. Она понимала, что так или иначе находится в его власти. У нее не было выбора, и с его стороны просто бессердечно лживо уверять ее в обратном.

– Ты прав, – холодно сказала она. – Не доверяй мне, Рубен. У меня сейчас только одно желание: быть от тебя как можно дальше.

– Знаешь, о чем я всегда думал? – спросил он. – О чем я тосковал больше всего все эти годы? О твоих волосах.

Он вообще не слушает ее?

– Какие они на ощупь. Как они пахнут. Я хочу написать твой портрет. Завтра, когда снова буду в форме. Хочу полностью сосредоточиться на твоем лице и волосах.

Он встал и посмотрел на нее сверху вниз.

– Нет! – Ильке выкрикнула это слово прямо ему в лицо.

Рубен грубо схватил ее за плечи. Его пальцы больно впились в тело.

– Ты будешь делать то, что захочу я, – сказал он и оттолкнул ее в сторону.

Она натянула одеяло до подбородка. Но Рубен уже вышел из комнаты.