Написал: «Люблю Родину, как ребенка. Больного ребенка».

Подумал: обидно! Но это правда.

Представьте в нормальной стране: едет Феллини на машине с мигалкой. Или Куросава. Или Бергман. Попробуйте предложить Стивену Спилбергу поставить мигалку на его машину. Представляю, как он окрысится: «Я не полицейский и не пожарник!!!»(при всем уважении к этим профессиям). Искренне расстроился, когда отобрали мигалку у Никиты Михалкова. Это был символ страны и ее диагноз: режиссер с мигалкой.

Мигалку сняли. Диагноз остался.

Или. Попробуйте произнести вслух: «Заслуженный артист Великобритании сэр Лоуренс Оливье». Ещё лучше: «Заслуженная деятельница искусств Франции Эдит Пиаф». Можно и так: «Народный артист Канады Глен Гульд». «Заслуженный работник культуры Колумбии Габриэль Хосе де ла Конкордиа Гарсия Маркес». Кто выше по званию?

Хотя прекраснее всего звучит: «Герой Капиталистического труда Уильям Фолкнер». Или Агата Кристи. Значения не имеет. Во всех смыслах бред. Язык не поворачивается.

Знаю лишь одну страну (кроме коммунистических сателлитов), где подобные изыски в течение 12 лет имели место быть. Так, известная Ольга Чехова по представлению фюрера была удостоена чести носить звание «Государственная актриса рейха».

В России же к этому относятся с трепетом, обидами и восторгом. Сколько смертельных обид: почему ему дали, а мне нет! Причем всерьез эти забавы воспринимают не только Михалковы, но и вполне достойные и нормальные люди. Помню, как на меня смотрели мои уважаемые коллеги и друзья, люди одного со мной «культурного поля». Смотрели, как на придурошного.

Господь миловал меня. Послал мне Леночку из Отдела кадров Комитета по культуре Петербурга. Позвонила, стала уточнять трудовой стаж (потеряли мои армейские будни). И прокололась: оказывается, тайком от меня мои коллеги, во главе с худруком Питерской эстрады Б.Н. Бенциановым, представили к званию «Заслуженного деятеля». Дай Бог ей удач. Дальше – дело техники. Я тут же позвонил зам. по культуре и науке A.A. Собчака В.П. Яковлеву и убедил его, во избежание ненужных публичных демаршей, отозвать подпись всесильного мэра. «Вы это окончательно решили?» Владимир Петрович имел ум цепкий и ясный, был расположен ко мне и моей организации. Всё понял. Собчак подпись отозвал.

Могу гордиться: советским званиям и наградам не подвергался.

###

Все-таки русские – суицидальная нация. Тысячелетие уничтожать друг друга! И при князьях – столетиями, и при Грозном, и в Смуту, и при Тишайшем – в Раскол, и при Петре – на костях строили не только Питер, и в 17-м, и, по нарастающей, к 37-му, а потом – к 53-му… И радуются – эффективный был менеджмент!.. Прав Артемий Волынский, вслед за юродивым Тихоном Архипычем сформулировавший: «Нам, русским, не надобен хлеб. Мы друг друга едим и с того сыты бываем».

###

Про отца Виктора и думающие ноги я вспомнил в связи с Моцартом.

То, что в светском социуме всплывают во власть, как правило, продукты отходов жизнедеятельности, было ясно давно. В любой стране. В США всплыл Обама. Дай в Европе всякие Шредеры и Берлускони непотопляемы. Про Россию умолчим. Однако, казалось, в религиозной иерархии ее вершины абонированы за людьми мудрыми или, во всяком случае, умными. Пастыри духовные бывали, весьма часто, лицемерными, сервильными, алчными, жестокими, коррумпированными. Как правило, с изрядной долей мракобесия. Протопоп Аввакум или Патриарх Московский и всея Руси Тихон суть исключения. Но при всех изъянах совести, нравственности, смирения, – в уме, хитрости и порой мудрости отцам церкви было не отказать. Ныне же природа решила отдохнуть.

Читаю и глазам не верю.

Музыковед в штатском, точнее, в рясе – протоиерей Вс. Чаплин заявил, что не любит Моцарта. Нет вопросов. Чайковский и Гете, Толстой и Бизе, Рихтер и Тургенев, Эйнштейн и Рахманинов любили и почитали величайшим гением, а Чаплину не нравится. В полном праве: «можем спорить с Перовым (почему с Перовым? – А.Я.), с Толстым, Пушкиным, Бахом (который писал так себе, не особенно)», уверяет служитель Церкви. Спорить можно с кем угодно. Кто-то пытается спорить с Всевышним. Каждому свое. И о вкусах не спорят.

Хотя столь высоко взобравшийся иерей мог бы знать Мандельштама:

Но – не спорят.

Вот когда однофамилец великого комика подытожил свои исследования и вывел формулу, что «Моцарт – это Бритни Спирс своего времени», я призадумался: а кто же, скажем, Гайдн… Может, «Леди Гага»? А Шопен – Филипп Киркоров?

Протоиерей действительно считает, что через двести лет Бритни Спирс будут также помнить, как и Моцарта сегодня, также восхищаться ею и спорить об ее творчестве?..

Зачем же так отвращать от Православия!

Подобные протоиереи – это уже не испытание Божье. Наказание.

###

Долго сомневался, что лучше берет: портвейн с пивом или водка с портвейном. Потом решил: всё лучше. Когда здоровье есть. Когда его нет, уже без разницы: что пить, что не пить.

Зато нет ничего прекраснее, нежели в Пост гречневая каша с квасом.

###

Проигравший получает все. Этот новый закон подведения итогов войн, открытый СССР-Россией, будет долгоиграющим для Грузии и даст этой стране шанс окончательно закрепить свою подлинную независимость де-факто, привыкнуть к свободному существованию как к единственно возможному, обрести благосостояние, восстановить территориальную целостность и обезопасить свои границы только при одном условии. Условие простое, хотя и жестокое. Новые поколения грузин должны впитать с молоком матери: русский – враг. Враг ненавидящий. Басни о традиционной дружбе народов должны быть забыты. Дело не в том, что один правитель несовместим с другим. Правители уходят. Ненависть останется.

Ненавидят то, что не понимают. Говорят, что бедный ненавидит богатого, так как завидует. Или: обманутый муж ненавидит удачного любовника своей жены. Отчасти. Но это не есть подлинная ненависть, потому что бедняк может разбогатеть, а муж – отомстить аналогичным способом своему обидчику. В этих и подобных случаях ненависть микшируется возможностью поменять полюсами ситуацию, так как она – эта ситуация – и ее причины понятны.

Раб не может понять, как может существовать свободный человек. Раб ментальный, рожденный в рабстве, не представляет другого способа мышления и бытия. Свобода для него – понятие не только чуждое, но и враждебное, ибо оно – непознаваемое. Поэтому ненависть раба к свободному человеку подсознательна, стало быть, перманентна. Ничто не может выкорчевать ненависть раба, гордящегося своим рабством, к инакомыслящему и инакосущестующему. Рано или поздно раб ударит в спину или в живот свободному человеку. Надо всегда быть к этому готовым.

…Если же утрутся и попрут в советское прошлое, в «дружбу народов»… что ж, значит, туда им и дорога. Значить, зря били. Значит, рабы.

###

Макиавелли ОНИ, конечно, не читали. ОНИ вообще не читатели – «писатели». Однако выборочные идеи из «Государства» флорентийского госсекретаря им по наследству передались. «Эффективный менеджер» Макиавелли изучил.

Основа незыблемости власти – страх. «Страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно». Макиавелли подчеркивает, что страх не должен быть сопряжен с покушением на имущество: «люди скорее простят смерть отца, нежели потерю имущества». Нынешним не осилить: на что власть, если нельзя поразжиться чужим имуществом. Зато точно усвоен принцип: «Государь не доложен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит более милосердия, ибо избыток милосердия потворствует беспорядку». ИХ Alma Mater на этом принципе была основана, на нем же существовала ранее и существует поныне.

Лучший способ установления и поддержания тотального страха – наличие или создание врага. «Мудрый государь и сам должен, когда позволяют обстоятельства, искусно создавать себе врагов, чтобы, одержав над ними верх, явиться в ещё большем величье» (Флоренция, 1513 год).

Создание внутренних врагов – дело техники. С января 1918 года этим и занимаются. Для образа внешнего – лучше Грузии сегодня не найти. Не с Америкой же тягаться. Или Китаем!

###

И.А. Бунин в мае 1941 года писал в письме Н.Д. Телешову: «Я сед, сух, худ, но ещё ядовит. Очень хочу домой». Последняя фраза стала знаменитой. Именно на нее ссылался А.Н. Толстой в своем письме И.В. Сталину. Примерно в это же время сам Толстой получил от Бунина открытку, в которой писатель просил содействовать в получении какого-нибудь гонорара за издававшиеся в СССР его произведения. Эта открытка – акт отчаяния, учитывая, что была написана человеку, к которому Бунин испытывал нескрываемое презрение: «…я в таком ужасном положении никогда не был – стал совершенно нищ… и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной».

Сопоставив текст открытки с припиской к письму Телешову, Толстой пришел к выводу о возможном решении Бунина вернуться «домой». В письме диктатору Толстой испрашивал «позволение» предпринять шаги в этом направлении. Однако началась война, и вопрос был снят. После войны к нему вернулись: с «самого верха» было спущено высочайшее пожелание «склонить Бунина к возвращению». Во всяком случае, не по своей инициативе посол во Франции А.Е. Богомолов уговаривал K.M. Симонова «подтолкнуть Бунина к мысли о возвращении». Симонов в «Истории тяжелой воды» пишет, что с «охотой взял на себя это неофициальное поручение». Что из этого получилось, известно. «Закусив удила», Бунин долго гонял заиндевевшего Симонова вопросами: «А где Бабель… талантливый писатель, совсем не слышно?», «А что Пильняк, не люблю его, но имя известное?», «Мейерхольд гремел, гремел, а теперь о нем ни слова» и т. д. Симонов якобы отвечал односложно: «Не могу знать».

Действительно, война склонила Бунина к некоторому «полевению». Настолько, что он в мае 45-го года в эйфории от победы над немцами, которых он ненавидел не менее большевиков, «оскоромился»: принял приглашение посла Богомолова и присутствовал на приеме в советском посольстве, данном в честь Победы. После этого эмиграция отвернулась от него, а такие ближайшие люди, как Борис Зайцев, так и не подали ему руки вплоть до смерти. Однако не только о возвращении в Совдепию, но даже о поездке туда с «открытой обратной визой» речи быть не могло.

В том же мае 1941 года, когда отправлялось письмо Телешову, слушая московское радио о том, что какой-то «народный певец» живет в каком-то «чудном уголке» и поет: «Слово Сталина в народе золотой течет струей», Бунин воскликнул: «Ехать в эту подлую, изолгавшуюся страну!» («Устами Буниных», Посев, 2005.)

Значительно позже он получил от Телешова описание празднований по случаю 800-летия Москвы. Помимо прочего Телешов писал: «Жаль, что ты не использовал тот срок, когда набрана твоя большая книга, <…> тогда ты мог быть и сыт по горло, и богат и в таком большом почете». По этому поводу Бунин писал М. Алданову: «Прочитав это, я целый час рвал на себе волосы. А потом успокоился: что могло бы быть мне вместо сытости, богатства и почета от Жданова и Фадеева, который, кажется, не меньший мерзавец, чем Жданов».

Короче, ни при каком нищенствовании в эмиграции, ни при каких благах в России («с колоколами будут встречать», предрекал Толстой при их последней встрече в 36-м году), ни при каких условиях не мог Бунин приехать в Советскую Россию. Это было бы предательством самого себя, своего человеческого достоинства, своей чести и своей совести, своего права мыслить, жить и творить свободно.

«Очень хочу домой!» – «Домой» – естественно, это Озёрки Орловской губернии, Елецкая гимназия, Орел и роман с Варварой Пащенко, это общение с Чеховым, ресторан «Палкинъ», это «Антоновские яблоки» и «Легкое дыхание». Это нормальная страна, с вменяемыми законами жизни, родным языком, трудолюбивым большинством, с впитанной с молоком матери родной культурой. «Вспомнил лесок Поганое, – глушь, березняк, трава и цветы по пояс, – и как бежал однажды над ним вот такой же дождик, и я дышал этой березовой и полевой, хлебной сладостью и всей, всей прелестью России…» («Окаянные дни»). Это память о планете под названием Россия, не имевшей ничего общего с той страной, куда его робко пытались заманить.

Даже «открытая обратная виза» не могла отретушировать его холодной ненависти, его органического омерзения к режиму и, главное, к тому народонаселению, которое это режим востребовало и которое его питало. В этом смысле он мог бы подписаться под известными словами Романа Гуля (о них позже).

Впрочем, и своих слов ему хватало.

«Кто смеет учить меня любви к ней (России. – А.Я.) Один из недавних русских беженцев рассказывает, между прочим, в своих записях о тех забавах, которым предавались в одном местечке красноармейцы, как они убили однажды какого-то нищего старика (по их подозрению богатого), жившего в своей хибарке совсем одиноко, с одной худой собачонкой. Ах, говорится в записках, как ужасно металась и выла эта собачонка вокруг трупа и какую лютую ненависть приобрела она после этого ко всем красноармейцам: лишь только завидит издали красноармейскую шинель, тотчас же вихрем несется, захлебываясь от яростного лая! Я прочел это с ужасом и восторгом, и вот молю Бога, чтобы Он до моего последнего издыхания продлил во мне подобную собачью святую ненависть к русскому Каину». (Миссия русской эмиграции. Речь, произнесенная в Париже 16 февраля 1924 года.)

Этому и учусь у моего великого учителя.

И я молю Всевышнего о том же.

###

Как-то, когда ещё жил в России, пытался позвонить по телефону Ж-2-20-32. Номер изменился. Возмужал. Букву Ж упразднили. Циферку прибавили. Телефонизация шагает по стране. Стало 272-20-32!.. Никого из старых соседей уже не было, и быть не могло. А если бы и были, о чем я мог с ними говорить? Звонил, с ужасом ожидая услышать чей-то знакомый голос, который звучать не мог. Но… Слава Богу, никто не подошел.

###

Мама ни разу после войны не ездила в Чаусы. Наверное, и я бы не смог.

###

Любу временно привезли к Коржавину. У нее ещё две операции, которые не спасут, но, возможно, снивелируют огрехи первой.

Сидят на кровати, как две подраненные птички на ветке. Она читает ему Киплинга. Он моему приходу обрадовался, но быстро устал. Оживился только тогда, когда стал говорить о ссоре, произошедшей между Б. Сарновым и Ст. Рассадиным. «Из-за пустяка! Из-за сущего пустяка!». Он живет тем миром, миром своей молодости, своих друзей, которых уже почти совсем не осталось.

Кормил его с ложечки. «Как я себя ненавижу!» – «За что?!» – «За то, что дожил до такого (беспомощного. – А.Я.) состояния».

###

Протоиерей Всеволод Чаплин – большой шутник. Когда анонсируется его очередное откровение, готовишься смеяться, как при появлении Тарапуньки и Штепселя (были такие юморные ребята на советской эстраде 50-х – 60-х годов). Это и Моцарт – Бритни Спирс своего времени, и баснословные то исчезающие с фотографии, то возникающие опять часы на руке Патриарха. Это – купеческая роскошь одеяний, машин и покоев Предстоятеля, как часть его послушания, и отрицание веры, как сферы частной духовной жизни человека, и попытки создать общероссийской «дресс-код», и многое другое.

Но вот однажды высказался, видимо, всерьез, и я «сделал стойку». Цитирую: «Они (верующие России. – А.Я.) должны были отвечать всей силой оружия и силой народного сопротивления против большевиков. Нравственное дело, достойное поведения христианина, – уничтожить как можно больше большевиков, чтобы отстоять вещи, которые для христианина являются святыми, и свергнуть большевистскую власть» (Интерфакс, 21. 03. 2012). Не совсем сочетается с Нагорной проповедью. – «Я говорю вам: любите врагов ваших и молитесь за гонящих вас, чтобы стать вам сынами Отца вашего, Который на небесах, потому что солнце Свое Он возводит над злыми и добрыми и изливает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:44–45). Не сочетается, но, грешный я, сочетается с моим глубинным убеждением: большевики и чекисты, как самое страшное порождение большевизма, – есть нелюди и долг христианина уничтожить это внечеловеческое зло. Возрадовался: неужто предали анафеме сергианство?! Отреклись от богопротивного заблуждения?! Признали, что сергианство, являющееся базой идеологии нынешней РПЦ, есть церковная ересь? Стали выдавливать веками аккумулированный сервилизм? Обрели независимость от Богопротивной нынешней светской власти?

Угадайте с третьего раза!

Ежели нравственное дело христианина есть уничтожение как можно большего числа большевиков, то, стало быть, Катакомбная Церковь есть Истинно-Православная (то есть суть Ее соответствует названию). Более того: Живая Церковь, которая не умирала в самые жуткие периоды репрессий, есть истинный светоч Православия. Архиереи, духовенство и миряне, не пошедшие за раскольниками – «обновленцами» и не признававшие Декларацию митрополита Сергия от 1927 года, хоть и не уничтожали большевиков и чекистов, но сохранили верность Христу и не повелись на дьявольский соблазн во имя сохранения внешних канонических форм. Иосифляне не приняли политические требования Советской власти, «лежавшие вне пределов верности Церкви и Христу» (слова патриарха Тихона, свидетельство М.А. Жижитенко, впоследствии – тайного епископа Максима Серпуховского).

Пастырь, лгущий своей пастве, не страшнее ли безмозглой, тупой черни в кожанках и пыльных шлемах, не ведающей, что творит?! И не против ли пастырей, предавших свою паству на поруганье большевистско-чекистской орде, верующие России должны были в первую очередь направить «силу оружия и народного сопротивления» (Вс. Чаплин)?! Об этом протоиерей?

Как говорится, «говно вопрос».

###

Всё представляю, что будет, когда я умру. Внуки, наверное, будут помнить нечто приятное. Доброе, большое. Балавуньки делали. Но быстро забудут. Надо умирать. Но не хочется. Ещё бы посмотреть, как они.

###

Дети моих дочек удачливы. У них были и пока есть бабушки и дедушки. У меня же была одна баба Оля – папина мама. Да и она умерла, когда мне было 5 лет. Но запомнил хорошо. Серые и ясные, несмотря на возраст, глаза, ласковая улыбка, теплые белые руки без украшений, изумрудные сережки в ушах и брошь с потрескавшейся эмалью, старинное жабо, мягкий, забытый ныне петербуржский говор. Она жила со своим старшим сыном, с дядей Шурой и его семьей. Но умирать приехала к нам на Литейный, к своему младшенькому, к папе. Вернее, приехала поздравить меня с днем рождения, пошла в храм помолиться за меня, вернулась, случился инсульт.

Дедушка умер в 24-м году. Ему повезло, лет через 13 ему бы припомнили все: и службу в Адмиралтействе, и Комитет призрения инвалидов и увечных воинов во главе с Императрицей, и работу на большевиков – после революции дед служил в должности начальника Обще-распорядительного отдела штаба ВС России, во главе которых стоял Троцкий, и Кронштадтский мятеж, к которому он не имел никакого отношения, что не помешало его «повязать» (до кучи).

Жизнь им выпала не сахарная, но умерли они в своей постели (дяде Шуре удалось добиться освобождения дедушки).

Мамины родители погибли в первый месяц войны. По одним сведениям, их расстреляли в Чаусах, по другим – сожгли живыми.

###

Как смогли мама, ее братья, сестры жить после этого? А жили. Что было делать?!

###

Раньше я просто воспринимал это, как факт истории моей семьи. Трагичный и непостижимый факт. Представить, как два старика раздеваются у рва, складывают свои вещи, ничего не понимая, в оцепенении, чего-то ждут в те мгновения, которые осталось жить, даже не предполагают, что их могут убить – за что? – представить это невозможно. А может, они все поняли и взялись за руки?

Однако с возрастом стал физически ощущать этот ужас, это отчаяние бессилия, этот невысказанный вопрос к Нему: неужели Ты не видишь, неужели не… И запах горелого мяса.

4 часа утра – самое трудное время. Врач все время напоминает, что сердечные лекарства надо принимать на ночь. Как правило, часам к пяти утра происходит необратимое, если суждено. Под утро, действительно, думаешь о самом страшном, вспоминаешь самое постыдное, и сердце жмет. В последние годы именно ночью ощущаю в себе кровь и плоть моих ближайших предков, их боль и страдание. Но днем не лучше.

###

Как-то, читая подлинные документы Холокоста, наткнулся на описание расстрела 5 октября 1942 года, сделанное неким Германом Грабе (Graebe). Когда читаешь о столь массовых зверствах, теряешь ощущение трагедии. Остается статистика, страшная, но безликая. Но вдруг: «Обнаженная семья у рва, семь человек. <…> Седая женщина держала на руках ребенка, качала его и что-то напевала. <…> Мужчина держал маленького мальчика за руку и что-то тихо говорил ему. Изо всех сил мальчик старался не плакать». Я представил себе личико этого мальчика, его мужественные усилия и увидел моего Аарона. Он тоже героически борется со слезами. Подбородок дрожит, но он пытается улыбаться… И седую женщину с ребенком на руках увидел… Лучше бы не читал эти документы.

Принял нитроглицерин и пошел работать – играть в Boston Ballet.

В середине урока подошла педагог-репетитор, милая пожилая американка и сказала: «Саша, может, вам пойти домой. Вам же плохо. Я вижу». Остался. Одному ещё хуже. И не пройдет это в один день. Дрожащее лицо мальчика и вымученная улыбка за секунды до смерти – это навсегда.

###

Примерно тогда я понял, что и мои родные – бабушка Фейга с дедушкой Абраамом, и неизвестный мальчик, сдерживающий слезы, и ребенок на руках седой женщины, и полупарализованная старуха, которой помогают раздеться перед рвом другие женщины – это моя семья, мои соотечественники, представители моей подлинной родины.

###

Мама была права, что ни разу не поехала в Чаусы после войны. И почти никогда на эту тему не говорила. С этим жить невозможно.

###

……………………………………………………………………………….

###

Упоминавшаяся ранее моя кузина Тамара, или Томочка – как ее все зовут, любя – в своих воспоминаниях об этих страшных днях помимо всего прочего написала, что многие могли бы спастись, уйдя на Восток до прихода немцев. Но царила тотальная ложь: враг, мол, отбит и опасности нет, и все оставшиеся, кого она знала, – погибли. Другой очевидец рассказывал мне, что по колхозной «тарелке» (это было под Минском) ещё звучали бодрые сводки о подбитых немецких самолетах и о мощном ответном ударе, беженцы из западных районов думали, не пора ли возвращаться домой, а по улицам уже пылили первые вражеские мотоциклисты. И глазам своим не верили! Не может «тарелка» врать! «Эти в касках» случайно «забрели».

Врали, врут и будут врать. Что они ещё умеют? Что поразительно, им верили, верят и будут верить. Если репродуктор кричал об очередном снижении цен, а от матери письмо, что накопала только три мешка картошки, хлеб по спискам дают (В. Тендряков. «Охота»), и это весь «рацион» на долгую зиму, то верили репродуктору.

«Должен высказать свой печальный взгляд на русского человека – он имеет такую слабую мозговую систему, что не способен воспринимать действительность, как таковую. Для него существуют только слова. Его условные рефлексы координированы не с действиями, а со словами». Эти слова приписываются академику Ивану Павлову (начало 30-х годов). Кто бы ни был автор, точно.

Повезло бывшим и нынешним «кремлевским горцам-декламаторам».

###

Впрочем, условные рефлексы координируются со словами не только у русского человека. На Западе также по мере восхождения по политической лестнице мозговая система активно перестраивается и уже не воспринимает действительность, как таковую. Только слова.

###

Придумали мантру: «принуждение к миру». Горячечный бред. Все симптомы. Сами поверили. Другим внушили. «Ах, обмануть меня не трудно. /Я сам обманываться рад», – пропели хором нынешние чемберленчики.

Никто не хочет учиться в мюнхенской школе.

###

Поразительно, как глобальное потепление повлияло на усиление морозов зимой и женскую плодовитость в литературе круглый год.

###

Древняя мудрость: нет некрасивых женщин, есть мало водки. Когда же изобилие водки не помогает, и безнадежно увядшая дама понимает, что все подтяжки, гелевые инъекции и силиконовые имплантации, равно как и коньяк с пивом, влитые в клюв клиента, бессильны, она становится лидером феминистского движения, начинает ненавидеть евреев и сравнивать Израиль с Тишинским рынком.

Также и в обществе. По мере осознания персонального и государственного тупика, делаешься патриотом. От безысходности пророчествуешь о «деградации Запада», Россию почитаешь, как «,генератор смыслов и ориентиров» (Дм. Быков) – чего мелочиться: генератор, который «покажет миру свет, как в 1917-м». Ежели с шевелюрой напряженка, откручиваешь зеркала внешнего обзора на посольских машинах нейтральных стран, называешь Мадонну «старой блядью», продолжаешь ненавидеть евреев, всех остальных, понаехавших на Тишинский рынок, и, конечно, Америку, не забывая складывать туда свои скромные накопления.

###

Кстати, о рынках. Хорошо знаком с Мальцевским (в студенчестве после сдачи экзамена по специальности разгружал по ночам эстонскую картошку и азербайджанские фрукты) и с Кузнечным. На московских не бывал. Однако после откровений отечественных литераторов надо будет собраться.

Если на Тишинском рынке, как в Израиле, больше всего в мире научных работ на душу населения (109 на каждые 10 ООО чел.), если Тишинский рынок занимает первое место в мире по количеству компьютеров на душу населения, второе место после США по капиталовложениям в предприятия, четвертое место в мире после США, России и Китая по мощности военно-воздушного флота и имеет самую мощную группировку вне США самолетов Ф-16, если на Тишинском рынке разработаны первый сотовый телефон и основы операционных систем Windows NT, ХР и Pentium MMX, если на Тишинском рынке самое большое в мире количество музеев на душу населения и этот рынок занимает второе место в мире по количеству выпущенных новых книг на душу населения, если Тишинский рынок – единственная страна в мире, где постоянно расширяется площадь зеленых насаждений, коль скоро благо с л овенный рынок лидирует по количеству ученых и технологов, занятых на рабочих местах (145 на каждые 10 ООО, тогда как в США – 85, в Японии – 70, Германии – 58 и т. д.), если там одна из лучших в мире систем здравоохранения и крупнейшие новации в медицине происходят именно на Тишинском рынке, – если это так, братцы, НАДО ЕХАТЬ!

На Тишинский.

###

Вообще-то, слово «патриот» – хорошее слово. Любовь к Отечеству, включенная, по Владимиру Соловьеву, в любовь к человечеству, – потребность нормального человека. «Благо целого человечества включает в себя истинное благо каждой его части». И соткана любовь к Отечеству из любви к каждому человеку этого Отечества.

По поводу же «последнего прибежища негодяев», это – накипь. Патриотизм «безнравственен, вреден и постыден» (Л. Толстой) тогда, когда он замешан на отрицании или ненависти ко всему чужому. Это, по преимуществу, «патриотическая забава» черни, вне зависимости, как высоко она забралась и в какой стране живет. Однако то, что патриотизм – путь к рабству, здесь Л. Толстой прав.

###

Все пытаюсь представить, насколько комфортно и свободно живется в генераторе смыслов и ориентиров.

###

Чан в диаметре был около двух метров. Глубиной – мне по плечо. Два таких чана были вмурованы в огромную печь. В них варили суп для роты и курсантов.

Периодически их остужали и чистили. Наряд на кухню был, казалось бы, подарком судьбы (это не сортир чистить). Повар – пожилой добродушный мужик в тельняшке – не скупился подваливать кашу с маслом и куском хека на тарелки дневальных по кухне. Однако хек застревал в глотке, когда выяснялось, что сегодня твоя очередь чистить суповой чан. Мыть в теплой мыльной воде бесчисленные алюминиевые вечно жирные перекрученные ложки и вилки – не великое удовольствие, но залезать в остывающий теплый чан, стены которого покрыты толстым слоем жира, ошметками картошки, сала и свиной кожи – это «верх мечтаний»!

…Впрочем, коль скоро планида так распорядилась, раздеваюсь, как полагается, до трусов и соскальзываю в чан. Тут же растягиваюсь на дне. Не горячо и не больно. Противно. Если учесть, что в баню водят раз в неделю, то придется всё это добро носить на себе несколько дней.

Периодически падая и вытираясь специальной тряпкой, бывшей в молодости полотенцем, такой же прожиренной и склизкой, как мое тело, трусы и стены чана, начинаю чистить чан. Качество чистки никого не интересует. Офицеры брезгливо заглядывают в чан издалека.

Вот работаю я, балансируя, как Чарли Чаплин, матюгаюсь в душе, падаю, матюгаюсь вслух, соскабливаю жир, выбрасываю, соскабливаю, жировая пленка не уменьшается, матюгаюсь вслух, падаю, молчу, тупею, отключаюсь, соскабливаю… В это время в столовую вваливается рота. Привели из клуба. «Эй,

Яблонский! Тебя сейчас в кино показывали!» Просыпаюсь, падаю, матюгаюсь вслух. Верить этим козлам нельзя. Им разыграть, что два пальца… Я сам такой. На днях ефрейтора Кукина на свиданье с невестой вызвал. Бедняга полчаса усы приглаживал, сапоги надраивал, одеколон у дежурного офицера выпросил… Потом ещё полчаса за мной гонялся, воняя «Шипром».

Новая партия, громыхая кирзой: «Эй, Яблонский, тебя, мать твою, в кино показывали!». Сговорились поучить «молодого». Знакомо. Не реагирую. Придумываю ответную гадость. Можно, скажем, главному крикуну ночью сапог к полу гвоздем прибить. Пусть попрыгает на подъеме.

Вдруг подходит старлей и так уважительно: «Слушайте, Яблонский, вас тут на экране показывали!» Старлей шуток не знает, не понимает, не уважает. Он специалист по Уставу и международному положению. Вытягиваюсь в струнку. Черные трусы от тяжести жира медленно сползают. От удивления организма, резинке зацепиться не за что. «Как показывали?» – Старлей вопроса не понимает. За него отвечает Колодяжный, он у нас самый хохол-юморист: «Как показывали? – Целиком! Без трусов!» Все хохочут. Я тоже. Добродушный интеллигентный Жуковский объясняет: «Там мужик с волосами тебе грамоту вручал».

Складывается. Мужик с волосами – ректор Консерватории н.а. СССР П.А. Серебряков. Седая грива внешне сближала его с основателем Консерватории. Снимают потому, что юбилей. Почему попал я, понятия не имею. Может, ростом вышел или приглянулась шевелюра, а может, к этому моменту (моя фамилия на «Я») оператор, наконец, заправил пленку. «Тебя показали, а потом какая-то девица играла. Симпатичная такая». Все понял. Когда-то был в нее влюблен.

…Наша Консерватория открыта Антоном Рубинштейном 8 сентября 1862 года. Так что в 1961 году мы были сотым приемом и, соответственно, в 1966-м – сотым выпуском (что и привлекло внимание Ленинградской кинохроники). Столетие Консерватории в 1962-м праздновали пышно. Торжества, концерты, заседания. Все пианисты пели хором «Патетическую ораторию» Свиридова. С ней выступали даже на сцене Кировского театра. Там перед выступлением мы с Ромочкой погорячились в буфете, поэтому в репризе во время генеральной паузы к ужасу дирижера – В. Чернушенко – заорали «Бей бык бег» или что-то в этом роде. Орали радостно в оглушающей тишине. Потом был заключительный торжественный концерт в Большом зале Филармонии со всеми звездами – выпускниками нашей Alma Mater и неизбежным Первым концертом Чайковского.

Когда за пульт встал очередной выдающийся выпускник, кажется, Одиссей Ахиллесович Димитриади, мы с девушкой на цыпочках вышли из зала, через буфет (другого пути в Филармонию я тогда не знал) направились к выходу и побрели по чудному сентябрьскому Ленинграду. Около «Авроры» при наглом блеске рекламы я ее поцеловал. Это был, пожалуй, самый волшебный поцелуй в моей жизни. Не поцелуй-прелюдия, поцелуй-кульминация. Причем неожиданная для обеих сторон.

По следовавший за этим поцелуем роман бушевал целый год.

…Трусы сползали, все смеялись, рассаживаясь по столам и гремя синюшной алюминиевой посудой. Дневальные разносили перловую кашу на воде, хлеб, компот. Я стоял в остывшем чане. Жир на его стенках, моем теле и на трусах схватило гибкой коркой. Про меня забыли. Слава Богу, так как стал дрожать подбородок, и удушающая беспросветная тоска окутала мое настоящее и будущее. Надо бы заплакать. Но я увидел свои лоснящиеся бледные и худые ноги, расползающиеся по дну чана, погладил жирной ладонью по шару гладко выбритой головы, представил себя при шевелюре в черном костюме в кадрах «Ленинградской кинохроники», заключительные аккорды Пятого концерта Бетховена в исполнении той самой девушки, которую я поцеловал около «Авроры». Представил своих друзей Рому, Серегу, Женьку, их жен или невест, хмельных, свободных, беспечных, начинающих новую творческую жизнь. И я – молодой аспирант – излагаю идею своей диссертации. Представил, вспомнил… Подтянул окончательно окаменевшие черные трусы. И вдруг стало весело. Кажется, рассмеялся. Попытался выбраться из чана. Не получилось. Растянулся и затрепетал на дне. Оказалось, копошиться в застывшем жиру значительно менее продуктивно, нежели в теплом. И ощущения несравненно омерзительнее. Сделал ещё одну попытку. Мне помогли, протянули руки. И тут я понял, что все в жизни имеет свое окончание.

Закончилось мое служение родине в суповом чане. Через три дня поведут в баню, и закончатся ароматы суповых отходов на моем теле. Потом закончится служба в роте Почетного караула (которую вспоминаю с теплом) и начнется служба в Оркестре. Там нравы посвободнее – армейская богема, как-никак. Затем закончится армия, как таковая, и начнется гражданская привольная жизнь. Какая, не ясно, одному Богу известно… Наверняка, счастливая. То, что закончится сама жизнь, я даже не догадывался.

Совсем недавно стал подозревать.

###

«Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления». М.Е. Салтыков-Щедрин.

Давно не встречал такого точного и тонкого понимания сегодняшнего момента.

Были когда-то мудрые вице-губернаторы на Руси.

###

Рабочий день бесконечен, жизнь мимолетна.

Эту формулу я сам случайно вывел, играя 6-й час подряд в Boston Ballet’е.

###

Легко все свалить на большевиков и чекистов. Как было бы все просто. Однако…

Ещё Чаадаев сформулировал:

«Мы живем <… > среди плоского застоя». «Мир пересоздавался, а мы прозябали в наших лачугах из бревен и глины».

Чаадаев – западник. Даже хуже. «Сумасшедший». «Мы (русские)… не входим в состав человечества…»

Ему, тем не менее, вторит один из ярчайших лидеров славянофильства Иван Аксаков:

«Ох, как тяжко жить в России, этом смердючем центре физического и морального разврата, подлости, вранья и злодейства».

Далее можно припомнить воз и маленькую тележку подобных определений особенностей России.

От основоположника славянофильства, убежденного монархиста, знатока истории Православия Алексея Хомякова:

до великого символиста Александра Блока:

… и т. д.

От Лермонтова:

до Демьяна Бедного:

От Некрасова:

до Андрея Белого:

От Аввакума:

до Николая Бердяева:

Россия – «страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности. Страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности, страна инертного консерватизма, порабощения религиозной жизни государством»…

Вот и Достоевский: «… тысячу раз дивился на способность <…> русского человека, по преимуществу, лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшей подлостью, и все совершенно искренне».

И так далее.

Казалось бы, как комфортно иметь аргументацию таких союзников в решении покинуть свою страну. – «Как сладостно отчизну ненавидеть/ И жадно ждать ее уничтоженья…», – писал Владимир Печерин, один из первых русских невозвращенцев, диссидентов, «эмигрант на все времена» («и тяжелый крест изгнанья добровольно я подъял»). Для него Россия была «Некрополисом», то есть «городом мертвых», страной без перспектив развития. Он самым радикальным образом оборвал духовную связь с Россией, ее верой, историей и культурой, хотя Родину любил и помнил {«Есть народная святыня!/ Есть заветный край родной»). И были его философия, его аргументация убедительными, в чем-то созвучными чаадаевским размышлениям, и нет, пожалуй, более мощной опоры для оправдания своего решения. А опора эта необходима, поиск ее естественен.

Эмиграция – не подарок. Даже самая благополучная. Роман Гуль прав: «свобода без родины <…> очень тяжела, может быть, даже страшна». («Я унес Россию»). Нормальный эмигрант, особенно русский, нуждается в непрерывном оправдании своего решения. Тщательно обдуманного, давно осуществленного, необратимого и, в принципе, правильного. Но саднящего, порой кровоточащего, порой ноющего и не затягивающегося тиной забвения.

Чем неразрывнее пуповинная связь с Родиной, тем органичнее потребность ещё и ещё раз задуматься. Здесь главное: не плюй в тот колодец, из которого столько испил. По большей мере, живительного. Тебя родительного! (Языковое расширение, прямо как у Солженицына).

###

Эмиграция – потому что времена года не сказываются. На Родине – сказываются. А здесь – нет.

Там, к примеру, в июне пьётся легко, радостно, светло. Любое количество примешь, а душа, все равно, ввысь стремится. Одна заря торопит другую, и Пушкин, и Ахматова, и ноги сами к Неве несут. У Петропавловки целуются, у Летнего целуются. Сам бы всех расцеловал. В конце ноября, особенно в декабре – похмелье тяжелое, не пьешь, а нажираешься. Застолье набухает дракой, матерная лексика приобретает тупую свинцовую тяжесть. А в январе – «Москва златоглавая» – после бани особенно, снег хрустит, рухнул на снежную бабу, опухшей рожей вмазался в снег. Пьяные друзья пытаются поднять, сами падают, прохожие шарахаются. Хорошо! И дети смотрят, радуются. В голове: «Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные…». Снег белый. Морозно. Зато конец февраля, март – хочется вешаться. Снег серый, лимонный, фиолетовый. Воняет мокрой псиной и гарью. Пьешь в одиночку. Видеть нет сил. Ни друзей, ни врагов, ни прохожих. Ленин – козел. Да и я сам не лучше. Одна надежда – Великий Пост, авось выживу, и поможет Он мне, грешному. А в апреле – почки раскрываются. После Пасхи на душе светло. Разговеешься, и на улицу. Три дня пьешь, и ни в одном глазу. На улице липовые, березовые почки насобираешь полные карманы, и домой. На кухне, в коридоре раскидаешь рассыпчатым узором.

Под утро жена встанет, выйдет в нужное место, а в прихожей на полу муж спит. В пальто, на молодых почках. Радостно.

###

И ещё. Страна рабов, страна господ, погромов и парадов, сервилизма, вранья и злодейства – именно она дала всех тех (и многих других), кто этот диагноз поставил и ставит, кем Россия гордится и тех, кто, в сущности, оправдывает ее существование.

Не только стихи.

Гении.

###

Именно эта «немытая» Россия дала миру уникальное явление: параллельную культуру в диаспоре.

###

Вру! Параллельных культур не бывает. Национальная культура едина. Иногда расползается по белу свету.

###

О «колбасной эмиграции». Это про меня. Кроме постов – Великого Поста, Филиппова, Петрова и Успенского – колбасу употребляю. Любительская колбаса имеет вкус детства. Слышу мамин голос: «Двести грамм любительской, пожалуйста. Тонкими ломтиками, если не затруднит».

###

Кстати, о колбасе. Пошли помидоры. Огурцы заканчиваются, что будет с «синенькими», пока не ясно. Петрушка, кинза, лук и сельдерей доживают. Редис ушел в ботву. Время помидоров.

У меня всего пол-участка. 10 долларов в год за рент. Плюс

бесплатный навоз. В прошлом году был конский – the top. В этом – коровяк.

Не хочу хвастаться, но все говорят: таких вкусных помидоров ни у кого нет. Это не романы писать. Продуктивнее, полезнее, результативнее. Жене больше нравится.

Закончится огород, начнутся грибы. Потом снег.

Закончатся и грибы, и снег.

###

Ненавижу разговаривать по телефону. Договориться о встрече, поздравить с юбилеем, спросить о здоровье и, не вслушиваясь в ответ, повесить трубку. Только с Ромой мог часами говорить, советоваться, спорить. И казалось, никогда наши диалоги не закончатся. И не представлял свою жизнь без него. Как-никак с сентября 1961 года.

Уже сколько лет прошло, как я один. Оказалось, жив. Но уже не та жизнь.

###

Юрий Лотман на вопрос, почему он не эмигрирует, ответил: «Я специалист по русской культуре. А место врача – в чумном бараке».

По поводу чумного барака – точно. И место врача именно там, если ты врач. И то, что Ю.М. Лотман не погиб в этом чумном бараке ни физически, ни нравственно, – есть исключение, ибо правило, все же, – Дымов. Однако истинно: врач не может бросить своих больных, даже безнадежных.

Как не могли оставить своих питомцев Януш Корчак, Стефания Вельчинска и другие воспитатели. Пошли с детьми в печь. Хотя автор «Короля Матиуша» мог спастись.

Как добровольно и сознательно пошел (в прямом смысле этого слова) со своим балкарским народом в изгнание К. Кулиев. Добровольно: потому что кто-то из предков его был этническим кабардинцем, которых Ус соизволил помиловать, в отличие от балкарцев. Пошел!

О том же, казалось бы, и Ахматова: «Я была тогда с моим народом / Там, где мой народ, к несчастью, был». Правда, здесь есть существенная деталь: «И если зажмут мой измученный рот, / Которым кричит стомиллионный народ…». Ахматова – на то она и АХМАТОВА! – не только с народом в чумном бараке, но она голос, ГЛАС этого народа. Она – его летописец страстный и трезвый. Она – кричащая совесть этого народа.

В этом ее коренное отличие от всех остальных сторонников идеи «быть с народом». Эту идею сформулировал A.B. Пеше-хонов: «бежать от ужасов большевизма противно чести». Истинный народник должен «разделить участь своего народа». (Алексей Васильевич пытался претворить в жизнь свое убеждение. Просился обратно в СССР. Однако народ, в лице своих лучших представителей, «разделить» свою участь Пешехонову не разрешил.)

Эти принципы разделяют многие светлые и благородные умы. Типичные и лучшие представители «ордена» русской интеллигенции. От Петра Лаврова до Станислава Рассадина, Л.К. Чуковской {«Русский писатель ни при каких обстоятельствах не должен покидать Родину/»), А. Галича (до изгнания), Д. Самойлова, конечно, А.И. Солженицына и др. (Станислав Борисович, видимо, без иронии писал о «народе, ради которого клянется жить русская интеллигенция». – «Книга прощаний», 2004, с. 99). Кому клянется, какая интеллигенция? Кто ради кого живет?! Волосы дыбом, но рука не поднимается вступить с ними в спор. Слишком мощная когорта славных имен.

При всем при этом не отделаться от сидящего занозой вопроса: а нужен ли народу этот нравственный подвиг?

Не прав ли Пушкин: ни к чему народам мирным «дары свободы», и не разбудит их «чести клич», «наследство их из рода в роды /Ярмо с гремушками и бич»? (1823 г. Южная ссылка). Как прав Влад. Раевский («первый» и наиболее радикальный декабрист): «Как истукан немой народ / Под игом дремлет в тайном страхе» (1822 г. Тираспольская крепость-тюрьма). (Вспоминаю несчастную и, по-своему, счастливую, милую безропотную Тосю…)

Иначе повернул проблему Н. Коржавин:

Может, «нельзя», а может, «бессмысленно»! И не нужен чумному бараку врач… И не поможет, и хлопотно для его обитателей. С чумой привычнее.

Однозначного ответа на вопрос «кто прав?» нет и быть не может, как нет приоритета у какой-либо составляющей в оппозиции «свобода или родина». Счастлив тот, для кого этой оппозиции нет, но коль скоро эта трагическая альтернатива существует, выбор всегда индивидуален.

Одно несомненно. Знак равенства между коллизиями «Корчак – Лотман (Ахматова, Чуковская и др.)» невозможен. Если бесспорно тождество нравственной недосягаемости этих личностей, то аналогий между беззащитными еврейскими детьми, выстроившимися по четверо в ряд, развернувшими зеленое знамя короля Матиуша (героя самого известного романа Я. Корчака), идущими на мученическую гибель с удивительным мужеством и чувством собственного достоинства, с одной стороны, и мощным, дремлющим в «тайном страхе» «стомиллионным народом» – здесь аналогий нет.

###

Выбор: родина или свобода – всегда индивидуален.

Одна позиция заявлена А. Ахматовой. Противоположная – Р. Гулем. Вот его полная цитата: «…я такого «физиологического народолюбия» (имеется в виду ахматовское: «я была с моим народом…» – А.Я.) с ущемлением моей личной свободы никогда не разделял и не разделяю. Если твой народ попал под власть «разбойничьей шайки», почему же и тебе под нее надо лезть? <…> Передо мной <…> вставал выбор между двумя ценностями – родина или свобода? Не задумываясь, я взял свободу, ибо родина без свободы уже не родина, а свобода без родины, хотя и очень тяжела, может быть, даже страшна, но все-таки – моя свобода. Так что «надменные строки» Ахматовой («Но вечно жалок мне изгнанник/Как заключенный, как больной…» – А.Я.) о каком-то изгнаннике меня всегда необыкновенно отталкивали» («Я унес Россию». Т. 1, с. 232–234).

Один из персонажей моего «Абраши» размышляет: для дальневосточника Колыма – родина, без которой он тоскует на Лазурном берегу, среди развалин Акрополя или в пригородах Буэнос-Айреса. Но для того же дальневосточника Колыма за колючей проволокой – это уже не родина, а концлагерь. Я с ним согласен. Как согласен с Р. Гулем. Свобода выбора – вещь естественная и ожидаемая. Со времен Курбского идет полемика, что есть истина и добро в данном споре. Правы все. Не прав лишь тот, кто свою позицию возводит в догму, противоположную же предает анафеме. Нетерпимость и хамство здесь есть лучший аргумент для противной стороны.

###

Превосходный русский поэт второй половины XX века – один из лучших, и личность предельно благородная – Давид Самойлов: «Только страдания – плата за борьбу за права человека. На это не все решаются. Но кто решился, должен стоять твердо и не идти в щель, открытую для них (то есть эмигрировать. – А.Я.). Оттуда нас не спасешь. Мандель (Наум Коржавин. – А.Я.), писавший о любви к России, хорош был здесь, а не там». (Цит. по: Ст. Рассадин. «Книга прощаний», с. 101.)

Эти записи любимого поэта не возмутили, не разгневали. Огорчили. Что это за страна, лучшие умы которой утверждают такое?! Откуда у Давида Самойлова этот рык а 1а Солженицын – «стоять твердо!». И почему он (как и многие другие) решил, что кто-то хочет «их спасать»?! Нравится жить так, как живут – ветер в их паруса! Мыслить и высказывать свои мысли не значит кого-то спасать или учить. То, что пишет Наум Коржавин о России, может нравиться, может быть противно устоям. Может восхищать, может отталкивать. Но абсолютно безразлично, ГДЕ это высказано, написано, выстрадано. Если Д. Самойлову и К° «не хорошо», то, что написано «там», – дело вкуса. Однако я не могу выкинуть из моей культуры то, что написано «там»; в Грассе Буниным (а «там», возможно, написано лучшее о России – хотя бы «Жизнь Арсеньева» – «вершинное произведение русской литературы», по словам К. Паустовского, «Темные аллеи». «Митина любовь», «Солнечный удар» и другие шедевры) или Рахманиновым в Калифорнии (Четвертый концерт, Вариации на тему Паганини, Симфонические танцы, Симфония № 3 и т. д.). Для меня одинаково хорош Г. Владимов, где бы он ни писал, Г. Баланчин, где бы ни ставил балеты, где бы ни творили А. Герцен, М. Барышников, В. Некрасов, Н. Бердяев, Ф. Шаляпин, В. Набоков, Г. Флоровский, А. Солженицын, Вл. Горовиц, М. Алданов, И.Ильин, А. Галич, В. Ходасевич.

Что это за страна, спаявшая мощной стальной нитью менталитет, казалось бы, полярных слоев общества, несовместимых по мировоззрению, эпохе бытия, социальному положению личностей! Что общего между Б. Пастернаком и А. Ждановым, погромщиком «неким Друзиным» и великой Ахматовой?!

Казалось бы, ничего нет и быть не может. А есть!

«… Когда советский народ нес неисчислимые жертвы во имя победы над немцами, М. Зощенко, окопавшись в Алма-Ата, <…> ничем не помог…» и т. д. (Из доклада т. Жданова на собрании партийного актива и писателей Ленинграда, 1946 год, см.: «Правда», № 225, 21 сентября 1946 г.).

«Как вы смеете говорить о любви к Родине! Вы говно!». Это, по одной версии, бешеная реакция Б. Пастернака на слова А. Вертинского: «Я поднимаю этот бокал за Родину, потому что те, кто с ней не расставался, и понятия не имеют о том, как можно любить Родину». (Апрель 1946 год, свидетельства О. Берггольц. См.: Ст. Рассадин, цит. изд. С. 105). По другой версии, свое отношение к этому тосту высказала А. Ахматова. Более мягко, но безапелляционно: «в этой комнате присутствуют те, кто перенес блокаду Ленинграда и не покинул города, и в их присутствии говорить то, что сказал Александр Николаевич (Вертинский), по меньшей мере, бестактно…».

Возможно, рассказанная история – апокриф: слова О. Берггольц по воспоминаниям вдовы поэта А. Гитовича в изложении Ст. Рассадина. Однако сама идея – «только страдания» есть плата за возможность любить Родину и только прописка на этой родине дает право выказывать своё отношение к ней – эта идея чрезвычайно созвучна и мерзавцам, и светлым личностям русской культуры. Стальная нить.

Бесспорно, обстоятельства жизни и страданий тех, кто «окопался» в Алма-Ате, Париже, Харбине или Монтрё, и тех, кто вынужденно или осознанно перенес все испытания на своей шкуре, – несоизмеримы. Кто посмеет взвесить мучения

М. Цветаевой в Париже, травимой эмиграцией, отторгнутой коллегами, часто существовавшей на 5 франков в день, выручаемых от продажи связанных дочкой Алей шапочек («Мы медленно подыхаем с голоду», – писала М.И.), и нищенствовавшей, шельмованной, подвешенной на чекистский крюк А. Ахматовой («Муж е могиле, сын в тюрьме»…)?! У каждого – свой крест. И не дано судить одним о тяжести креста другого. Соизмеримы лишь наличие и степень нетерпимости…

Не люблю Ф.М. Достоевского, что не умаляет его гения и прозорливости: «Я думаю, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем…. Страданием своим русский народ как бы наслаждается…»

###

Он же: «У меня тоска не по родине, а тоска по чужбине». Узнав, что Дантеса после дуэли приговорили к высылке за границу, изрек с юмором висельника: «Пойду, убью Жуковского!»

###

Николай Бердяев как-то сказал: «Свобода моей совести есть абсолютный догмат, я тут не допускаю споров, никаких соглашений, тут возможна только отчаянная борьба и стрельба». Под этим готов подписаться безоговорочно. «Отчаянная борьба или стрельба!»

Впрочем, этим правом и этой обязанностью – отчаянно бороться, вплоть до стрельбы, – обладает и противная сторона.

###

Прав Киплинг. Мы одной крови.

###

Воинствующее неприятие всего «иного», нетерпимость, ощущение избранности и непогрешимости – особенности не только узников советского гетто – «присматривающих» и поднадзорных, бездарных функционеров и избранных гениев. Вся эмиграция также пропитана этим ядом. Как ни странно звучит: живительным ядом.

Цвет белой эмиграции закрыл двери перед И. Буниным – самым ярким выразителем чаяний этой эмиграции – за то, что он посмел ступить на частичку советской территории – явился на прием в Советское посольство в Париже. В свою очередь Бунин сочинил непечатные частушки о М. Цветаевой, причислив ее к плеяде поэтов «типа» Маяковского и Пастернака. «Танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком», – писала, издеваясь, Тэффи. Сам факт внимания к писателям и поэтам Советской России считался проявлением «советофильства», предательством святого дела Белого движения и антибольшевизма. Даже одно упоминание имен Пастернака или Маяковского, Бабеля или Фадеева, Зощенко или Есенина вызывало гнев такой же силы, как и невинные слова Вертинского о любви к Родине у Пастернака или Ахматовой.

Г. Адамович, как и В. Ходасевич на дух не переносили творчество и саму личность М. Цветаевой. Для них, как и для подавляющей части Белой эмиграции, она была женой С. Эфрона, чья репутация окончательно рухнула после убийства И. Рейсса, – то есть человека просоветской ориентации. Помимо этого она была поэтом чуждым, «сколком с Пастернака», «поэтессой», грешившей «дамским рукоделием», ее стих казался вычурным, экзальтированным, пронизанным рваными нелепыми ритмами. Литературная вражда Адамовича и Цветаевой (она отвечала ему взаимностью, ее «Цветник» – выборка противоречивых суждений и оценок Адамовича – тому пример) была глубокой и долгой.

Аналогичная оценка творчества и личности Цветаевой не мешали ее главным «оппонентам» – Ходасевичу и Адамовичу вести длительную «эстетическую войну» с М.И. из враждебных политических бастионов: В. Ходасевич со страниц умеренно монархической газеты «Возрождение», издаваемой А.О. Гукасовым, Г. Адамович – со страниц «Последних новостей» П.Н. Милюкова. Общий антицветаевский фронт никак не противоречил взаимной оппозиции двух выдающихся русских эмигрантов. Непримиримая полемика между ними была одной из доминирующих интриг литературно-критической жизни эмиграции первой волны. Если присовокупить, что один из главных обвинителей Цветаевой в скрытом большевизме, Г. Адамович, после выхода своей книги «Другая родина» (1947 г.) и сам был подвергнут остракизму как капитулянт перед сталинизмом, как «агент влияния Москвы» и пр., если вспомнить о поголовном презрительном отрицании своих современников-эмигрантов со стороны семьи Мережковских, желчные инвективы Бунина против тех же Гиппиус и Мережковского и т. д., то получается довольно тугой узел политических, эстетических и личных противоречий.

Таких «узлов» было великое множество во все периоды эмиграции. От «узла» Н. Бердяев – И. Ильин до, скажем, неистового противостояния «круга А. Солженицына» (3. Шаховская, Н. Струве, И. Иловайская-Альберти и др.) и его оппонентов – «плюралистов» (А. Синявский, В. Войнович и др.). В пространстве (В. Войнович – Л. Чуковская) и во времени (цитировавшийся выше Д. Самойлов и К° – И. Бунин: «мне было тяжело слышать повторение, что <… > отрыв от России – для художественного творчества смерть <… > Выход из своего пруда в реку, в море – это совсем не так плохо и никогда плохо не было для художественного творчества» – Ю. Терапиано. «Лит. жизнь русского Парижа…»).

Из этих узлов была соткана вся русская литература (культура) вне зависимости от географических данных. В наличии этих непримиримых подчас противоречий, исканий и ссор кроется коренное отличие русской литературы (культуры) от советской.

«У нас осталось право выбора, сомнений и исканий, <… > у нас осталась неприкосновенная личная творческая ответственность», – писал Г. Адамович. Это абсолютное точное определение относится в одинаковой степени и к писателям русской диаспоры, и к русским писателям советского периода в России.

###

Суть бытия советской культуры лучше всех выразил, как ни странно, бывший диссидент о. Дмитрий Дуд ко. «Теперь, когда есть опасность извне, нам всем нужно объединиться и делать одно дело со своей властью (советской. – А.Я.) и со своим народом».

Вечная опасность извне. Ныне она опять напрягает…

###

Выдающийся русский мыслитель Г. Федотов писал: «Мы спрашиваем не о том, во что человек верует, а какого он духа». «Какого духа» – водораздел и в культуре, литературе.

Русский литератор советского периода – М. Булгаков. Бесспорно. А. Ахматова. К. Паустовский. О. Мандельштам. А Б. Пастернак? – «Доктор Живаго» и, особенно, стихи последнего периода – явление русской литературы. Хотя вдохновение не оставляло поэта, когда писал стихи о Сталине. И образ мышления, часто – советский (вся эта ничтожная суета вокруг званий, упоминаний, «личных писем соболезнования», и рыдающие покаяния, невыносимо искренние). В. Гроссман начинал как хороший советский писатель, а пророс в выдающегося писателя русского. А. Толстой – наоборот. Начинал ярко и талантливо. Самобытный русский писатель. Заканчивал «Хлебом».

Неисповедимы Его пути…

###

Самое главное. Эмиграция – слепок с общества, ее породившего. Великая первая волна – сколок русской культуры XIX – начала XX века. Неважно, это Е. Кускова или В. Шульгин, И. Бунин или И. Северянин, реальный Б. Савинков или булгаковский генерал Чарнота (прототип коего, скорее всего, генерал Сергей Улагай). Люди этого мира – фундамент русской эмиграции. Запас прочности ее поражает. Все, что есть сегодня лучшего в русской эмиграции – от той первой, чрезвычайно жизнестойкой волны. Мощность того пласта соотносима лишь с креативной мощью вавилонского пленения. Однако «корзухиных», действительно, все больше и больше. Прежде всего, в России. Иссякают запасы русского общества. В том числе и русской культуры досоветского и советского периодов. Потом – тишина. Сначала в метрополии, а затем, эхом, и в диаспоре. Эмиграция либо деградирует, либо ассимилируется, то есть порывает с родной культурой.

###

Очередь к пивному ларьку также слепок общества. Конкретнее: очередь к пивному ларьку эпохи 60-х – 80-х есть и слепок общества конца XX века и, особенно, миниатюрное предчувствие века XXI.

Обязательно наличие тиранчика. Не кровавого, но злопамятного. Интеллектуального уровня Клавы. Почему-то в пивных ларьках на розливе стояли только Клавы. Знал множество пивных ларьков, но ни одной Изольды или Аграфены не встречал. Эти тиранчики знали, кого миловать, то есть налить, кто подождет, а кому «Закрыто». Вывеска «ЗАКРЫТО» падала перед самой физиономией, как нож гильотины или приговор Басманного суда. Особо избранных Клава допускала в свой Кремль. Внутри ларька было тепло и тесно от обилия тела хозяйки, но можно было спокойно, не таясь, распить «маленькую». За это оставлялась пустая тара. Дружба дружбой, но тару оставь всяк сюда входящий. Клавы были блондинками, с халой на голове, как у партийных работниц средней руки или заведующих ЗАГСами. Худых или средней полноты Клав не встречал. То, что Клава не дольет, знали все: от «органов» до последнего, за кем не занимать. Также было известно, что хватит не всем. Но все стояли, ибо у всех внутри горело. И все верили, что скоро станет лучше. Не допущенные внутрь представляли собой все слои общества. Однако особого антагонизма среди членов очереди не возникало. Терпели даже многочисленных интеллигентов, включая неудачников-доцентов, врачей «Скорой помощи», учителей и евреев. Со временем опохмеляющихся евреев становилось в абсолютных цифрах меньше, но в процентном соотношении к оставшимся значительно больше. Встречались невзрачные личики комсомольских активистов районного масштаба. Тогда они ещё не знали, что сядут на трубу или в Администрацию и пиво им будут подносить в койку. Радовала эмансипация. Женщины были разного возраста, но все с одинаково серо-зелеными лицами, слезящимися глазами и суетливыми движениями. До кружки они нервно переругивались, кашляли, жадно курили, старательно стягивали на груди полы расползающихся пальто и курток и бдительно наблюдали, чтобы никто вне очереди. Проглотив целительное зелье, добрели, хохотали хриплыми и низкими голосами, сплевывали, полы пальто и курток расползались, обнажая выпуклые ключицы и верхние ребра, обтянутые прозрачной серой кожей.

Все обращались к Клаве с ласковой подобострастностью. «Клавочка, большую и маленькую с подогревом, пожалуйста. Как твои “ничего”? Все цветешь, нам на радость. Ну, спасибочко. Уважила!»… Прямо, как «дорогой…» – далее имя – отчество очередного тиранчика. Клава отвечала не всем. Она долго и напряженно думала, затем кивала головой или поджимала губы. Или «ЗАКРЫТО». Вообще реакция на события вне будки у Клав была замедленная: что-то происходило, но она разливала, через пару часов Клава начинала возмущаться, комментировать и давать советы. Если на ларек напали бы иноземные враги или грузины, Клава не остановила свою деятельность, пока не опустеет бочка.

Иногда важно и спокойно подходили вне очереди. И народ безмолвствовал, так как знал, это – элита, небожители. Мясник из соседнего гастронома, ответственный работник крематория, дальний родственник директора бассейна, муж кассирши местного вокзала. Сожитель Клавы весь день околачивался около ларя (мужей у Клав не наблюдалось), сожителям иногда отпускалось вне очереди и без оплаты. В момент подхода небожителей все становились заинтересованными зрителями. Зрелище было невиданное. Клава аккуратно сдувала пену, доливала кружку, затем отливала пенистую массу и доливала вновь. Потом она дарила клиенту наполненную золотом улыбку, уводила за спину руки с траурными ногтями и скромно опускала белесые ресницы. Народ обменивался впечатлениями: «Смотри, вот культура! Б ля… Прямо как на Западе…» В те времена в очереди бытовало мнение, что на Западе хорошо.

###

Мы жили крикливо. Если не крикнешь, тебя не услышат. А если услышат, то не поймут. И вообще: кричать приятно и естественно. Когда тебе 5 или 12, или 27. В 5 лет кричал: «хочу на горшок». Кричать учила мама, когда стала высаживать, иначе она не услышит на кухне. Или: «Кто за мной стоит, тот в огне горит!» В 12 кричал: «Физик заболел! Валим по домам!» В 27: «Если убить одного чекиста или партийца, жизнь прожита не зря!» С возвышенной страстью этот лозунг звучал после 250 грамм. Или портвейна с пивом. На меня почему-то шикали и просили не кричать, хотя кричали все. Поэтому я кричал ещё громче. Лет до сорока. Потом поутих. Понял, что бесполезно. Их, как тараканов, не вытравишь.

Взрослые или не очень взрослые, но уже женатые, жили шёпотом. И не только потому, что «стены проклятые тонки / И некуда больше бежать». Хотя и поэтому. Стенки были, действительно, тонки, и бежать было некуда.

Но даже в вегетарианские времена как жить иначе, если живешь с женой за шкафом в одной комнате с родителями. Тут и шёпотом громко получается.

###

Здравствуйте, дачники,

Здравствуйте, дачницы.

Летние маневры уж давно начались…

«Книга мертвых» Э. Лимонова – хорошая книга. Вообще, Лимонов – Писатель. За слоган «Сталин, Берия, ГУЛАГ» я бы его за яйца повесил. Но – писатель. Как, впрочем, 3. Прилепин. Соединил в себе две самые ненавистные мне «добродетели»: тупой антисемитизм и давно растиражированный, обрыдлый всем сталинизм. Но даже Прилепина озлобление на всех и вся, вскипающая желчь и демонстративная оригинальность не вытаскивают, топят. Но, повторю, – один из самых сильных писателей сего дня.

Мне «Книгу мертвых» не написать. Дарований – с гулькин нос. Однако, книга получилась бы объемная. И что страшно, без финала. Иногда с ужасом заглядываю, кто поставит точку в этой книге.

Когда ушла мама, мне было шестьдесят. Я впервые почувствовал, что я уже не ребенок – сын моей мамы (папа ушел раньше), а взрослый мальчик. Закончилась пора детства. Закончилась пора моей семьи – семьи Яблонских.

Когда умер Рома, закончилась пора дружбы. Счастливая пора студенчества, профессионального единения, самой проникновенной доверительности. Часто во сне думаю, почему так давно не звонил на 6-ю Советскую. Ведь мы не поругались. Потом просыпаюсь, вспоминаю, что на 6-й Советской его уже нет, там только Лена. Надо ей позвонить и узнать, как Рома. Он, кажется, болен. Потом – отчетливо его голос: «Санечка, я же в Мэриленде. Ты забыл?» Пытаюсь дозвониться в Балтимору. Это тоже мой дом. Сана не подходит. Просыпаюсь. Рассуждаю, что нас могло развести. Ничего! Потом опять просыпаюсь, рвусь кому-то позвонить, что с ним, где он, дозваниваюсь, слышу его голос, договариваемся о незамедлительной встрече… потом прихожу в себя, долго пытаюсь понять, где я, и постепенно все понимаю…

Часто вспоминаю его последнее выступление в Вашингтоне с оркестром. Первый концерт Бетховена. Прозрачный пушок на голове. Химия. Играл просто, мудро. Как никогда раньше. Уходил со сцены с трудом.

Его последние концерты были удивительны. Соната Гайдна, 6-я Прокофьева, «Картинки» Мусоргского… Совершенны и неповторимо индивидуальны.

Уйдем мы, помнящие и любящие его. Уйдут преданные ему ученики, и никто никогда не узнает и не вспомнит, что был такой яркий и хрупкий музыкант. Рыцарь своего искусства – Роман Лебедев. И чудный человек.

Мой друг. Первый. Настоящий. Последний.

###

И это тоже моя Родина. 6-я Советская, Нина, Рома, Лена.

Сапоги фасонные.

Бескозырки тонные…

###

«Боголюбивые дорогие и многоуважаемые Ольга Дмитриевна и Ольга Александровна! Мысленно душою и сердцем призываю на вас Божие благословение и молитвенно поздравляю с днем Ангела. Желаю вам радоваться о Господе, долгоденствовать и благоденствовать во все дни жития вашего и за молитвы святой Великой княгини Ольги быть храмами Святого Духа. <…> Здоровье мое очень слабое, зрение совсем гаснет, и долго ли еще Господь потерпит мою греховную немощь здесь, на земле, не знаю. <…> Душа моя полна одной греховной немощью. Помышляю о сем и ужасаюсь. Прошу ваших святых молитв, и аз грешный всех вас помню. Ваш молитвенник до гробы А.К. Пишу с большим трудом».

Ольга Дмитриевна Яблонская (ур. Уконина) – мама моего папы, моя бабушка, «баба Оля».

Ольга Александровна Панасюк (ур. Яблонская) – папина сестра, тетя Ляля.

«А.К.» – архимандрит отец Кронид (Любимов), духовник папиной семьи. Подробнее – «Обвинительное заключение по следственному делу № 6801 от 8 декабря 1937 г.»: «ЛЮБИМОВ

Константин Петрович, он же архимандрит Кронид, последний наместник бывш. Троице-Сергиевой Лавры до ее закрытия. Пользовавшийся особым расположением бывшего царского дома Романовых, беспартийный, русский, гр-н СССР, грамотный, не судим, одинокий. До ареста проживал в г. Загорске Моск. обл., Штатно-Садовая ул., д. 33, без определенных занятий» (Цит. по: «Священномученик архимандрит КРОНИД наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры», 2001).

На заседании судебной «тройки» 7 декабря 1937 года был приговорен к расстрелу. 10 декабря приговор приведен в исполнение в лесопарке Бутово.

В этот же период чекистами – сотрудниками ОГПУ и НКВД – было арестовано 137 тысяч священнослужителей, расстреляно более 85 тысяч (только 1937 год), за 3 года арестовано около 178 тыс., расстреляно более 111 тыс. (в том числе и «обновленцев» – раскольников, усердно служивших большевистской власти). В 1937 г. закрыто 8 тысяч Храмов (в период с 1935 по 1938 – свыше 24 тысяч). Практически полностью уничтожен епископат.

В этот же период митр. Сергий (Страгородский) провозгласил: «В СССР никогда не было и нет преследований за религиозные убеждения». (1931 г.). «Мудрый, богоизбранный вождь нашего великого Союза» – это слова о Сталине, звучавшие с амвонов из уст высших иерархов официального русского Православия в 30-е годы.

Спокойно и просто. Без затей. Сталин – богоизбранный. И никаких тебе колебаний. Не то, что ныне. «Мы верим, что сочетание Божественной благодати и человеческих усилий в Вашем служении народу принесет великую пользу <…> Пусть Божественная поддержка всегда сопровождает ваше служение… Огромную роль в исправлении этой кривизны нашей истории (90-е годы, «сопоставимые с <…> наполеоновским нашествием и гитлеровской агрессией» – не более и не менее!!!) сыграли Вы, Владимир Владимирович». Это уже не митр. Сергий, это – нынешний Патриарх Московский и Всея Руси Кирилл (Гундяев). Многословнее, подобострастнее, искреннее. И рядом Чаплинское: «Нравственное дело, достойное поведения христианина, – уничтожить как можно больше большевиков, чтобы отстоять вещи, которые для христианина являются святыми, и свергнуть большевистскую власть». Сомнений в том, что высшие иерархи понимают неразрывную пуповинную связь между большевизмом и чекизмом, нет. Так же как и нет сомнений, что нынешние «богоизбранный» несли-ваемый лидер и его окружение – из той эпохи – эпохи 30-х. По своей сути, по призванию, по верности традициям. Всё День чекиста празднуют.

В этом случае даже доктор Стравинский не поможет.

###

Деградация личности подкрадывается так же незаметно, как и сумасшествие. Только сумасшествие порой врывается озарением гениальности, деградация вползает манной кашей повседневности.

Перечитал «Черного монаха». Ранее настольной книгой почитал «Капитанскую дочку». Ныне – «Палату № 6», «Смерть Ивана Ильича» и «Монаха».

И конечно, «Хаджи-Мурата». Это – пожизненно.

Об этом писал. <…>

###

Был на встрече с прекрасным переводчиком (испанистом), поэтом, либреттистом («Звезда и смерть Хоакина Мурьеты») Павлом Грушко. Среди прочего – интересного, – говоря о чуде рождения произведения, внезапности и непредсказуемости его замысла, он процитировал Пауля Клее: «Выпусти линию. Она сама тебя поведет». Это к тому, что самое трудное начать. Вывести первые слова. Почувствовать и предвкусить аромат, стиль, ритм, интонацию (но НЕ развитие сюжета: это непредсказуемо, как поведение взрослеющего ребенка).

Запало. Приехал домой. Пока Ира готовила обед, вывел, глянув в окно: «ШЕЛ ДОЖДЬ». Поехало. Стало прорастать, как ветвистое дерево.

«Шел дождь. Скучный и нудный. Однако этот неприятный природный факт даже радовал Гавриилу Карловича. Можно было не чертить круги на улице: выпустил во двор Птоломея, тот сметливо в момент выполнил свои обязанности, теперь до утра все свободны. В холодильнике томились загодя припрятанные «Московская» за 2.87 и четвертинка «Столичной». В кладовке в старом валенке затаились «777», а на подоконнике красовались две бутыли «Мартовского», официально презентованные заботливой Софьей Сигизмундовной на тот случай, если благоверный без нее заскучает. Сама Софья Сигизмундовна уже третий день поправляла свое пошатнувшееся здоровье в профсоюзном санатории имени товарища Пальмиро Тольятти… Так что время наступило радостное и солнечное, хотя на улице шел дождь.

Шел дождь. Шинель промокла ещё сутки назад, как только вышли из Слободского. Вода, набранная в сапоги, согрелась и ласково, ритмично чавкала в такт шагам всей колонны. Казалось, что идут они по мелководью Азовского лимана, а в руках не винтовки наперевес, а рыболовецкие снасти, удочки, палки. Заключенные шли мерно, спокойно, угрюмо, тушканчики попрятались по своим норам, так что внезапных движений в колонне не вспыхивало. Собаки понуро плелись, зная по опыту, что в такую слякоть ни один мазурик шаг направо-налево не сделает. Жижа и топь. Саше удавалось вздремнуть на ходу, и он в секундных снах слышал голос мамы, плеск стираемого в корыте белья, видел всполохи восходящего солнца на чисто вымытом окне мазанки и слепящие его блики на щербатой поверхности лимана. Однако капли воды, затекавшей за ворот шинели, моментально будили, и он судорожно сжимал приклад или ствол винтовки и испуганно озирал вверенный ему участок колонны.

Шел дождь. С крыши капало, так как там была дырка, которую Хозяин ещё три ночи назад хотел заделать, но стал пить дурно пахнущую жидкость и спать прямо на сеновале. Поэтому Кеша сместился к задней стенке и прижался к ней. Кость уже потеряла свой вкус, запах и даже вид, но за неимением другой приходилось лениво грызть ее и мечтать, когда закончится дождь, Хозяин проспится, нальёт полную миску теплой похлебки, сядет на пень и станет ласково почесывать его за ухом, приговаривая: «Разве это жизнь, Кеша, хреновина это, а не жизнь». И Кеша с ним заранее соглашался. Он всегда был согласен с Хозяином, особенно, когда тот спал на сеновале и шел дождь.

Шел дождь. Таня прекрасно понимала, что он не придет. Он и в хорошую погоду с трудом ходил в Филармонию. Совершал сей подвиг он постольку, поскольку Таня в антракте приглашала его в буфет и угощала коньяком и бутербродом с твердокопченой колбасой. Эти походы сильно подрывали ее бюджет, но ради чего тогда стоило жить, если не ради этих мгновений. Филармония, буфет, его довольная улыбка, и слова: «Ты – мое сокровисче!» Он наверняка не придет. Но она тщательно подкрасила губы, надела новый, купленный полгода назад венгерский плащ, вышла на улицу и раскрыла японский автоматический зонтик. Ни у кого на ее курсе такого не было. Дождь от неожиданности приутих.

Шел дождь. В прозекторской было ещё холоднее, чем на улице. Никаноров взял в руки секач, примерился. Затем примерился ещё раз и скинул желтую в подтеках простыню с моей груди. Я не чувствовал боли, ничего не чувствовал. Я лишь знал, что у меня волосатая грудь и нужна большая сила, чтобы вскрыть мою грудную клетку. И ещё то, что на улице идет дождь, а меня уже нигде нет».

Эксперимент удался. Линию выпустил. Повела куда-то. О качестве говорить нечего. Чего нет, того нет. Но – повела. Однако примерно через неделю понял, что все эти побеги начинают жить собственной жизнью…

«Туман рассеивался. После ужина все пошли на танцы, но ей было не до веселья. Можно было посидеть у телевизора в теплом «красном уголке» и обдумать надвигавшуюся ситуацию, благо комментаторы – остряки, надоевшие своими шутками уже в первый день, хохоча и топоча, двинулись на танцплощадку. Однако на молочном экране суетились дурацкие герои какой-то комедии, выкрикивая устаревшие шутки, демонстративно падая и выразительно артикулируя лицом. Она вышла на террасу. Туман стал редеть, проступили контуры стволов сосен, окружавших главное здание санатория. Тяжелые капли изредка срывались с отсыревшего потолка и звонко падали на дощатый пол открытой веранды.

Доктор, осматривавший ее уже второй раз, сегодня почему-то отводил глаза в сторону, мало шутил и прощупывал ее как-то торопливо и, как показалось, брезгливо. Первая же встреча походила на светское свидания. Врач, сорокалетний брюнет кавказского или, скорее, еврейского вида, был любезен и любознателен. Софье Сигизмундовне особо польстил его интерес к ее работе и служебному положению. Его брови восхищенно и уважительно взметнулись, когда она назвала свою должность. Он долго выспрашивал о различных случаях ее практики, непритворно удивляясь, восторгаясь и порой не доверяя: «Такая хрупкая женщина, и такое!» Софья Сигизмундовна знала, что особой хрупкостью она не страдала, но ей было приятно и его удивление, и его недоверие, и его неприкрытая лесть. Когда он попросил ее раздеться, что было естественно в медицинском кабинете и привычно, она вдруг засмущалась и, кажется, покраснела, он это заметил, отчего она ещё более смутилась и залилась. Когда он пальпировал ее, она вдруг забыла о том, что мужчина по профессии врач. Ей были приятны движения его теплых сухих ладоней, её волновала упругость ее тела под его сильными и ловкими руками. Когда он ненароком приблизился к разделительной полосе и чуть дотронулся до основания ее грудей, у нее заныло в низу живота, и она поняла, что, если он переступит запретную линию, она не будет устраивать скандал… Он не переступил. Только попросил сделать ряд анализов. Ночью она вспоминала смуглого доктора и ждала следующего осмотра.

Сейчас, стоя на веранде и всматриваясь в туман, Софья Сигизмундовна думала о своем Гаврюше. Он, конечно, радуется свободе. У него давно припасены «Московская» и «Столичная», а возможно, ещё и портвейн. Пьет он в одиночестве, в тишине и спокойствии, с интересом пересматривая «Адъютант его превосходительства». Собутыльников или пьющих (и непьющих) подруг у него не было. И это ее расстроило. Уйдет она, и останется он совсем один. И никто не будет его попрекать, подгонять, поучать. И любить.

А уйдет она, судя по всему, скоро.

Туман рассеивался. Таня накинула халатик и подошла к окну. Ещё не рассвело. В тусклом светло-желтом ореоле просвечивали сквозь редеющую завесу уличные фонари. Вскоре они погаснут, небо начнет сереть и наступит самое тоскливое время суток. Все получилось быстро и плохо. Совсем не так, как рассказывали подруги. У них опыт был не более богатый, нежели у нее, но некоторые из них, у кого родители ездили с Мравинским или со Вторым составом в заграничные гастроли, смотрели фильмы, привозимые тайком и хранящихся дома под семью замками. Подробные детали происходивших там событий передавались в устном изложении другим подругам. В окончательной редакции они доходили до Тани. Жизнь была неприятнее. В кино, судя по пересказам, не стоял запах перегара, не было боли и чувства унижения, происходившего от торопливости, грубой настырности, липких от пота ладоней, понуканий: «Давай, давай…». И фильм длился, как говорили, более часа, а не пару минут. Заставить себя подойти к похрапывающему на раскладушке возлюбленному она уже не могла. Стараясь не разбудить его, она прошмыгнула на кухню. Соседи ещё спали. Она успеет наслушаться от них нареканий по поводу скрипа дивана и неприличных звуков: «В наше время так себя не вели». Она подумает, но не произнесет вслух: «А пошли вы в жопу!» Терять снимаемую у тетки за смешные деньги комнату она не имела права. Наполнив тазик ледяной водой – горячей у них в квартире не было, – она уединилась в обшарпанном туалете и долго, старательно мыла, выскабливала все места, к которым прикасался он, потом под краном остервенело драила рот, зубы, с мылом скоблила лицо, подмышки, шею так, как будто старалась содрать свою ненавистную грязную кожу. «Хорошо бы в парилку». Но бани были ещё закрыты. Поэтому она неслышно оделась и, не накрасившись, выскользнула на улицу. Очень хотелось плакать. Если бы рядом ходил поезд, она, наверное, повторила бы подвиг Анны Карениной. Но поездов здесь отродясь не было, да и трамвай появлялся раз в год по обещанию. Ждать его в такое время было бесполезно. Да и влезть в него с ее силенками было невозможно. Даже гегемон свисал с площадок гроздьями спелой вишни. Нет, винограда. Или… В этот момент ей безумно захотелось есть. Она вспомнила, что сегодня и маковой росинки во рту не было, кроме «Поморина», а вчера праздничный ужин со свечами вмиг заглотил суженый. Чтоб он сдох. И вылакал все шампанское и полграфина водки, взятой напрокат у тети Фелиции. Она вспомнила, что «Пышечная» на Садовой открывается очень рано, поэтому, пересчитав на ощупь мелочь в кармане, она приняла правильное решение: идти на Матвеев переулок через Садовую. Представила себе горячую чашку кофе, пару пышек, посыпанных сахарной пудрой, и голова у нее закружилась.

Туман на Садовой уже распался на серые хлопья, из которых, как по мановению руки фокусника, выныривали призрачные фигуры сонных людей. Все пристально всматривались в неровную поверхность тротуара, словно надеялись найти бумажник или контрамарку в БДТ. «Эй, ты, смотри, куда прё… Танька, господи, это ты? Таня!» – «Ну вот, а я не накрасилась», успела подумать Татьяна. Кто-то обхватил ее, приподнял, прижал к себе.

Туман рассеивался. «Ну, что? Будем жрать или запираться?» То, что это шутка, Кеша понимал. Он припадал на передние лапы, выгибал до хруста спину и понимающе вилял мохнатым хвостом. Конечно, жрать, хотел сказать он, но потребность дружеского шутейного общения с Хозяином пересиливала чувство голода… И так далее…»

И так далее.

Если доживу, может, через пару лет что-то получится…

###

Из последних писем архимандрита Кронида: «Боголюбивая дорогая и многоуважаемая о Господе Ольга Александровна! Мир вам, и Божие благословение да почиет на всех вас.<…> Душою и сердцем благодарю тебя, дорогая Ольга Александровна, за твою ангельскую доброту. Твою святую лепту, 30 руб., получил, за настоящее и прошедшее земно кланяюсь и слезно благодарю. <…> Если бы ты знала, как полна душа моя пламенным желанием и молитвенным чувством в дорогой и милой твоей дочке Оленьке (моя двоюродная сестра Гуля. – А.Я.) иметь тебе радость и утешение во все дни жизни вашей с Владимир Антоновичем, и верую, что за твою неописуемую любовь к своей маме (бабе Оле. – А.Я.) будет тебе сие <…> В любви к родителям, послушании им – ваше счастье, веселие и радость, земное и вечное. Писать больше не могу, ничего не вижу. А.К.».

###

Видимо, это не только моя вина, но и моя беда. Привычка жить в том христианском мире, по тем нравственным законам Православия, которые проповедовал арх. Кронид, по которым жила моя семья. Рад бы внимать нынешним иереям, но не могу. Истинно: Церковь – не идеологическая организация или партия. В Церкви молимся Всевышнему, а не иерархам. Однако так же истинно: верность слову Иисуса, букве и духу учения Его есть высшая ценность Христианства и смысл бытия. И путь к ней лежит через институты Церкви.

… «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых». (Пс.1:1) Помню глаза моего папы, когда я сказал ему, что стал художественным руководителем Камерной Филармонии – подразделения Ленконцерта. Всего-навсего! Буквально накануне он говорил, что хватит читать бесконечные лекции, носиться по Ленинграду, «осядь, успокойся…» Осел. И в его глазах недоумение, сожаление, испуг, осуждение. Все понимаю. «Папа, времена изменились, на дворе 91-й. С большевиками покончено. Не к ним иду служить…» Не отвечает. Глаза прикрыл. Покачивает головой. И я понимаю его. Он думал то, о чем мудрый Наум Коржавин сказал примерно в то же время (пик перестройки) Аркадию Галинскому: «Я им не верю!». А Георгий Товстоногов значительно раньше признался Даниилу Гранину: «Я их боюсь!».

«Совет нечестивых» – совет безбожников или людей, внутренне разобщенных с Всевышним. То есть власть. Ибо власть, даже самая пристойная и легитимная, соотносит свои дела и мысли не с Учением, а с писаными или неписаными законами государства и общества. Власть – это неизбежное насилие, а не убеждение, наказание, но не прощение, утверждение самой себя, но не покаяние.

Насколько помню и понимаю мою семью, даже вне зависимости от степени религиозности различных ее ветвей, осознанно или интуитивно все ее члены в большей или меньшей степени следовали главным заповедям. Это, во-первых, слова Иоанна Крестителя: «Покайтесь, ибо приблизится Царствие Небесное». Второе – умение и потребность прощать. Прощайте, «ибо если вы будете прощать людям согрешения, то простит и вам Отец наш Небесный», – сказано в Нагорной проповеди (Мф. 6:14).

Покаяние перед людьми есть покаяние перед Богом, ибо, прав Епископ Афанасий (Евтич): «В Библии согрешение человека перед Богом всегда имеет отношение к ближнему» («Покаяние, исповедь, пост». Фрязино, 1995). Однако покаяния ни перед людьми, ни перед народом мы не услышали и не услышим. То же и о прощении. Наоборот, грозный прокурорский рык, грозящий палец и мракобесные нравоучения. («Эти убогонькие, с глазами гиен…» – В. Розанов. «Опавшие листья». Уже не убогонькие, а владыки – прот. Дмитрий Смирнов.).

Если коротко, то путь православия, по которому шла моя семья – путь старца Зосимы. Нынешняя Московская Патриархия избрала и абсолютизировала путь Ферапонта, антипода Зосимы. Каждому свое.

###

И ещё. У П. Вяземского:

Казалось бы, о том же, о чем Некрасов, Лермонтов, Хомяков, Аксаков… О том, но и не только. «Русский Бог» ко всему прочему, и это главное – Бог обездоленных, отверженных, отторгнутых властью. В этом суровом лике старой прокопченной иконы в углу избы видели и чувствовали Заступника и Спасителя. Однако ныне восторжествовало: «Бог всегда с сильным». Это прижилось. Во времена же моих близких и дальних предков в слугах, служителях Его привыкли видеть тех, кто живет по заповедям. «Легче верблюду пройти в игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Небесное».

###

О. Сергий Булгаков: «Итак, в сей смутный и трудный час истории нашей будем блюсти чистоту нашего церковного самосознания и особенно памятовать сердцем отеческое предостережение апостола любви: «дети, храните себя от идолов!» (1917 г.).

Время сейчас смутное и трудное.

###

У Бальмонта: «Есть в русской природе усталая нежность». Удивительно.

Что общего между Н. Коржавиным и К. Бальмонтом. Ничего общего. Однако Бальмонт о том же, о чем Коржавин («мне никогда не было здесь хорошо!»): «Живу ли я точно или это призрак, – остается для меня не совсем определенным. <…> Мое сердце в России, а я здесь, у Океана». (А. Седых. «Бальмонт». НЖ)

###

«Сталин много сделал для православия в нашей стране», – заявляет главный коммунист России Зюганов. И все промолчали – и высшие иерархи Русской Православной церкви, и простые прихожане… «Народ безмолвствует». Вот уж истинно: ссы в глаза, всё Божия роса.

«Подлая, изолгавшаяся страна». – Провидец Бунин.

И больная.

###

Читаю в новостях на второй полосе: «Татьяна Навка напилась из-за новой пассии Марата Башарова». Кто такая эта Навка? И почему надо сообщать, что она напилась? Больше вчера в России никто не напился?

Опять вспоминаю Бунина.

«Балаган!»

###

«Не горюй». Лучший фильм моей жизни. Каждая моя клеточка ликует, когда я вижу, слышу этот фильм, вдыхаю его аромат, аромат той навсегда ушедшей жизни. Вкус свободы бытия. Суть свободы. «Тайа – тайа – тайа – вот такая тайа…».

Не сомневаюсь, никто никогда не увидит, не заинтересуется им: ни мои дети, ни мои внуки. Он умрет со мной. Ушедшая жизнь. Как и мой любимый фильм «Облако-рай» – «или грешник я, живу на свете зря…». Грешник я.