Это выражение «Добро пожаловать в Америку» мы слышали с первых минут пребывания в Новом Свете. При пересечении границы, на паспортном контроле, при выдаче багажа. В бесчисленных офисах, где мы заполняли бесчисленное количество анкет, отвечали на бесчисленные вопросы и оформляли бесчисленные груды нужных и ненужных бумаг. С бюрократией в Штатах все в порядке. И каждый раз мне (и не только мне) неудержимо хотелось залезть своим пальцем в рот очередного бесчисленного чиновника, чтобы вытащить оттуда недожеванный кусок зеленого лимона. Если абсолютно не знать английского, то выражение «Welcome to US» можно было понять, как «что приперлись, козлы» или «понаехали тут». Знаменитой американской улыбкой и не пахло. Так продолжалось несколько месяцев. Закралась мысль: а действительно, чего мы приперлись, козлы.
Ожидать, что первая искренняя и добрая улыбка появится в нижеописанной ситуации, никак не предполагалось. Однако…
В любой харчевне есть «мертвый сезон» и время пик. Затишье коротаешь, складывая дрова или собирая коробочки для пиццы. Но вот наступает время ланча, и тут надо подсуетиться. Чем больше хапнешь заказов за это короткое время, тем радостнее жить.
В тот день мне повезло. Была моя очередь брать заказ, и Мария – менеджер на фронтдеске – спросила: «Возьмешь четыре заказа? Срочных!» Отказать красивой женщине невозможно. Я и уродливому мужчине не отказал бы. Короче, взял, понесся. Был конец ноября. Сумрачно, изморозь, мерзлый туман, ни хрена не видно вообще, тем более, что окна машины вмиг запотели из-за пара от горячей пиццы. Отвез один заказ – тип хороший, второй – ещё лучше. На сегодня жизнь удалась. Мчусь и вдруг осознаю, что за мной что-то мигает. Такое неприятно сине-красное. Мигает уже давно. Вспоминаю, что надо взять вправо. Взял вправо, и он за мной. Я правее, и он. Жопа! С американской полицией ещё не сталкивался. Остановился. Положил ключи на торпеду, чтобы были видны. Открыл окно. Руки – на руль, чтобы, опять-таки, были видны.
Подошел. Рожа злая. Как полагается, представился: «Сержант N.» И чего-то говорит. Я ни хрена не понимаю, так как вообще понимаю плохо. А тут с перепугу – ни слова. В крови – животный страх, выработанный от контактов с российскими ментами и гайцами. Привык: обдерут, как липку молодую; хорошо, если не искалечат. (Тогда бутылками ещё не насиловали. Другие забавы были, попроще). Он, раздражаясь, повторяет снова. Доходит: просит документы («просит» – не тот глагол). Вытаскиваю бумажник, руки трясутся, все рассыпается. Он внимательно осматривает салон. «Не торопись и не волнуйся. Твой ID (удостоверение личности – права) – на правом сиденье». Понимаю с третьего раза. Тон мягчает. Терпеливо и медленно повторяет. «Давно в Америке?» – «Три, нет уже четыре месяца». – «Работаешь в «Бертуччи»?» – «Где?» – «В «Бер-туч-чи»!» – «Работаю». – «Молодец. Хорошо начинаешь! Правильно. Слушай, здесь скорость 30 миль в час. А ты прешь 45. Не торопись. Пицца не уйдет от твоих клиентов. Поезжай осторожно, я пойду за тобой, не обращай внимания. Когда сойдешь с трассы, я отстану. Будь осторожен – гололед и плохая видимость». И вдруг широко и ласково улыбнувшись: «Welcome to US! Good luck! (удачи)». Поехали, а у меня ком в горле.
Старый идиот!
Он поохранял меня, поохранял и отстал. А я остановился, пытаюсь собрать рассыпавшиеся карточки, документы и не могу – руки трясутся. На родине ментов боялся и ненавидел, но руки не тряслись…
Старость началась, наверное.
Здесь ожидаем пример от противного: «два мира – два Шапиро». Ожидаемо и тривиально. Ещё раз плюнуть в сторону покинутой отчизны. И справедливо. Примеров – вспотеешь приводить. С родными ментами не заскучаешь.
Однако не хочется. Не интересно. Предсказуемо. Наоборот, время привести пример фантастический по своей неожиданности и нереальности. О нем я писал в рассказе «Ангел», который никто не читал, так как он не был напечатан.
Читающая публика и русская литература от этого ничего не потеряли.
Боялся я не только ментов. Боялся начальства. «Ближайшее» начальство ко мне всегда почему-то благоволило, и я наглел, но уже вышестоящее внушало страх и рабское ощущение своей ничтожности и полной беззащитности. С детства привык, идя в сторону Литейного моста, не доходя до ул. Каляева, переходить на противоположную от Большого дома сторону. Побаивался незнакомых или мало знакомых людей. Предпочитал одиночество. В пьяном виде храбрел, заходился в мужестве до экстаза. Утром леденел от ужаса: все ли помню или ещё чего-то нагородил. В трезвом виде предпочитал громко не говорить. Лучше шепотом и оглядываясь. Когда Иру вызвали на Литейный, 4 (по делу Гелия Снегирева), помчался в съемную квартиру и жег всю сам-там-издатовскую литературу, в том числе и свои «творения». Неделю не могли избавиться от дыма и копоти. Да много чего боялся. Страх боли, ужас перед инсультом, беспомощностью…
Страх – в крови нации. Боятся ментов, начальства. Чем выше начальство, тем страшнее. Страх этот неотчетлив. Подсознателен. Так боятся не крупного хищного зверя, а рептилий, притаившихся в тинистой жиже. Боялись отцов-священников (будь то маршал А. Василевский или великий актер Е. Лебедев), а ныне боятся родителей-атеистов, родственников не той национальности, не той социальной группы или не того места проживания. Б. Пастернак побоялся встретиться со стариком отцом, специально приехавшим в Париж повидаться со своим уже гремящим в поэтическом мире сыном. Сын, который прекрасно понимал, что это может быть последняя встреча с любимым и почитаемым отцом, на авторитет которого он неоднократно ссылался в своих подобострастных письмах Сталину, «не нашел время»… Больше они никогда не свиделись. Боялся своих ссыльных «раскулаченных» родителей и брата А. Твардовский: когда отец с младшим братом поэта – Павликом – тайком приехали к уже знаменитому сыну в Смоленск, тот их в дом не пустил и смог «помочь» лишь бесплатной отправкой обратно в места ссылки. (Отец надеялся, что Александр пригреет и спасет хотя бы своего младшего братика). А. Твардовский – совесть эпохи моей молодости. «Новый мир» – «Колокол» 60-х. Да что я о других. Это в Америке стал храбрым.
Хотя начала каждого учебного года жду с трепетом: сколько будет нагрузки, не пойдем ли по миру…
И внуки – главное в жизни – как они?! Каждую секунду в тревожном ожидании звонка: не случилось ли чего…
И кто будет Президентом?! Если опять Обама – катастрофа. Куда бежать дальше…
Живу в окружении Ирин. Самая лучшая, конечно, моя жена. Любимая женщина – героиня «Абраши» – тоже Ира. Близкий друг и придирчивый профессионал-читатель (она же писатель) – Ирина. И появляются новые, даже из старой, давно ушедшей жизни – как чудо!
Когда-то это имя мне не очень нравилось. Привлекало имя Наташа (потому что Ростова), Татьяна (так как Ларина), Оля – баба Оля и, позже, первая влюбленность… Однако женское имя, заворожившее меня в детстве, – Аделаида.
… Она была необыкновенная женщина. Все называли ее тетя Адель или тетя Ада. Но я докопался до истины. Жила она в соседнем парадном подъезде на четвертом этаже.
В 1946–1948 годах все женщины были какие-то суетливые, серые, сгорбленные, в одинаковых темных пальто, валенках или бурках. Женщины – это очереди в продовольственном магазине, ломбарде, прачечной или женском отделении бани, где мама меня мыла. Представить тетю Адель в очереди или в бане было невозможно. Она не бежала, а шествовала. Спокойно, величественно. Несла себя. Одевалась она поразительно. Казалось, что на ней какие-то заморские наряды, хотя сейчас понимаю, что запомнившаяся чудо-куртка являла собой укороченную и подшитую шинель. Она лихо подвязывала ее кушаком. Поднимала сзади воротник. На шее светился яркий шарфик. При встрече она улыбалась мне так, как никто не улыбался. Другие, улыбаясь, щипали меня за щеку, сюсюкали, наклонялись, как будто я маленький, говорили глупости. Она же улыбалась спокойно, чуть повернув в мою сторону голову, слегка кивая. Так королева улыбается рыцарю при церемонии его посвящения.
Она была актрисой и работала в Пушкинском (Александринском) театре. Мама, хорошо знавшая тетю Адель с блокадных времен, говорила, что главные роли она не играет. Какое это имело значение? Актриса!
…Через много лет я часто встречал ее по утрам у пивного ларька. Она виртуозно сдувала пену – веером. Я так не мог. Затем быстро – одним глотком выпивала маленькую, потом, не торопясь, смаковала большую кружку. На глазах добрела, лицо оживало, глаза светлели. Спрашивала меня о маме, а моем житье-бытье. Узнавала меня…
Улыбка была другая.
Чем выше, тем страшнее.
Заключенный (думаю, пожизненно) Михаил Ходорковский:
«Я много чего боюсь. Боюсь за семью, боюсь умереть недостойно, боюсь остаться неблагодарным, побаиваюсь врачей, а стоматологов – особенно».
Великий князь Константин Павлович. Перед отречением от престола: «Меня задушат, как отца». Свидетельство Дарьи Михайловны Опочининой, дочери генерал-фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова-Смоленского, жены бывшего адъютанта Великого князя, наиболее приближенного к нему человека – действительного статского советника Федора Петровича Опочинина. (См.: С. Трубецкой. «Замечания на книгу М.А. Корфа «Восшествие на престол Императора Николая Первого».)
Панический ужас испытывал Грозный, Николай Первый пребывал в состоянии прогрессирующего страха, дядя Джо находился во власти параноидальной подозрительности. Перед взором нынешнего Лидера нации – судьба друзей: Каддафи, Хусейна.
«Жить в Кремле – значит не жить, но обороняться; угнетение ведет к бунту, а раз возможен бунт, нужно принять меры предосторожности; предосторожности в свой черед усугубляют опасность мятежа, и из этой длинной цепи действий и противодействий рождается чудовище, деспотизм, который построил себе в Москве цитадель: Кремль». (А. де Кюстин, «Россия в 1839 году», письмо пятое).
Чем выше, тем страшнее.
Что характерно: на защиту Химкинского леса (и других лесов) вышли тысячи человек. И правильно сделали! На защиту Летнего сада не вышел никто. Ни один человек.
Ночник чуть светит за массивной головой льва на камине – остатки старой роскоши. Ночь. Вдруг входит папа. В шинели. Пахнуло снежной свежестью, холодом. Мама бросается к папе. Он подходит ко мне. Я стою в кроватке. Мне не более трех лет. Возможно, меньше.
Это первое жизненное впечатление.
Иногда, кажется, что жить буду вечно. Как же иначе.
«Мы проснулись в другой стране». Эта фраза так часто повторяется: после «Одного дня Ивана Денисовича» или оккупации Чехословакии, после первого спутника и гибели подлодки «Курск», после путча и расстрела Белого дома, после первого выступления Горбачева и после разгрома НТВ, после прощальной слезы Ельцина и приговоров Лебедеву-Ходорковскому, после Беслана или «Норд-Оста», после рокировки «тандема» или приговора судьи Сыровой, после войны с Грузией и аннексии ее территорий, после каждого «откровения» президента и – в ответ – каждой Болотной, Якиманки, проспекта Сахарова или Чистых прудов, после празднования очередного Рамадана в центре Москвы или Петербурга и… и т. п. – эта фраза так часто повторяется, что привыкли к ней. Практически почти каждый день мы просыпаемся в «другой стране»! Эта привыкаемость, эта повторяемость и эта несменяемость жизни в «другой» стране лишь подтверждает истину: «В России многое происходит, но ничего не меняется». Вечно «другая страна» давно застыла, окаменела в своей «другой» форме и мало надежд, что начнет оттаивать (без последующих жутких заморозков), и русские люди когда-нибудь проснутся в другой стране.
Мама – это утро и день. Дядя Литвинов по радио: «Слушай, дружок, я расскажу тебе сказку». Летний Сад, Таврический. Сказки Топелиуса и братьев Гримм, Питер Мариц и Пушкин, походы в баню и по воскресеньям – в Малый зал Филармонии. Магазины, ломбарды, прачечная, детская поликлиника. С мамой всюду интересно, только люди мешают, когда их много и они злятся друг на друга.
Папа – это вечер и ночь. Во сне я проживал то, что папа рассказывал перед сном. А рассказывал он каждый вечер в течение многих лет. Садился у моей кроватки, и начиналась захватывающая и нескончаемая история про Апухтина. Апухтин – на Отечественной войне, потом в Китае, затем – уже генерал – в Корее. Согласно истории двадцатого века. По-моему, все приключения у Дюма-отца и Сабатини в количественном и качественном отношении меркнут перед фантазией папы.
Папа – это ещё и кино. В последний раз мы смотрели в «Молодежном» «Белое солнце пустыни». Был уже взрослый бугай. Как раз перед моим первым браком. Ранние же впечатление: «Невидимка идет по городу». Где-то год 46-й – 47-й. Потом были «Индийская гробница» и «В сетях шпионажа», «Плата за страх» с Монтаном и «В джазе только девушки» с Мэрилин Монро, «Танцующий пират» и «Солдат Иван Бровкин». В кино мы ходили с папой просто так, а также 31 декабря вечером, чтобы мама смогла приготовить под елкой подарки для меня. Перед соревнованиями, чтобы я успокоился. Во Львове я занял 3-е место, утром в день отъезда смотрели «Карнавальную ночь». Помогло!
После войны вечерами мама с папой ходили в кино без меня. Меня укладывали, и мама бежала на сеанс 8 вечера, папа – на 10-ти часовой. Любимый фильм – «Сестра его дворецкого». Они смотрели его раз 10.
На фильмы Александрова и, особенно, Пырьева они не ходили. Ладынину папа не переваривал.
Помню, несколько раз смотрели «Чапаева». Заметил: папа смотрел невнимательно, но в одном месте напрягался и издавал какой-то глухой звук – то ли стон, то ли сдерживаемое рыдание. Это тогда, когда «белый» генерал играет первую часть «Лунной сонаты», а его денщик натирает пол. Дуновение другой жизни, возможно, детства. (Дед – Александр Павлович – прекрасно играл на рояле).
Чем старше, тем отчетливее всплывают в памяти мелочи и пустяки, но именно эти пустяки и мелочи дороже всего.
«Макромир ужасен, микромир прекрасен» (А.Г. Тартаковский). Эта истина, сформулированная в окружении Н.Я. Эйдельмана, подтверждалась всю мою жизнь.
Далось в России выражение «колбасная» эмиграция! Причем не только говорящие головы-органчики, но и вполне вменяемые субъекты талдычат по поводу этой пресловутой «колбасы».
Это Коржавин за колбасой уехал? Нищим был в России, нищим остался здесь. Легендарный своим видом (до ареста): «буденовский шлем, шинель на полуголое тело, дырявые валенки…» (Ст. Рассадин) – в гробу он видал колбасу и прочие прелести жизни, столь волнующие патриотов-«колбасников». Вот уж кто фанатично непритязателен в быту. Причина эмиграции, как у большинства: «Нехватка воздуха для жизни (в СССР. – А.Я.)у> – вот ответ самого Наума Коржавина. Другой вопрос: хватало ли ему воздуха для жизни здесь… Но это к колбасе отношения не имеет.
Бунин? «Из Грасса приехал прощаться Иван Алексеевич <…> Мы <…> постарались устроить ему по тем временам «королевский» завтрак: были селедка, тощие бараньи котлетки (весь недельный мясной паек), полученный из Португалии настоящий, а не «национальный» сыр, и даже кофе с сахаром. При виде этих богатств <…> Иван Алексеевич даже обомлел <.. >. Сильно отощал в эту зиму <…> Бунин. <…> И когда выпили по рюмке аптекарского спирта, разбавленного водой, Иван Алексеевич грустно сказал: «Плохо мы живем в Грассе, очень плохо. Ну, картошку мерзлую едим. Или водичку, в которой плавает что-то мерзлое, морковка какая-нибудь. Это называется супом…» (А. Седых. «Далекие близкие», 1995, с. 208 и др.)
Гайто Газданов? Рядовой армии Врангеля. С 1923 года в Париже – портовый грузчик, мойщик паровозов, слесарь на «Ситроене», школьный учитель русского и французского. Как правило, жил клошаром, то есть ночевал под мостами Сены. Даже после выхода романа «Ночные дороги» – классики русской литературы XX века – вынужден был работать ночным таксистом.
Иван Шмелев? Борис Зайцев? Роман Гуль? Георгий Адамович? Владислав Ходасевич? Георгий Флоровский? И ещё сотни имен… – «Колбасники»?
Естественно, музыканты или балетные, как правило, были обеспечены значительно лучше литераторов, философов, поэтов, священнослужителей. Но ни народный артист Республики № 1 Ф. Шаляпин, ни Яша Хейфец, Р. Нуриев, В. Ашкенази, И. Стравинский, Б. Пергаменщиков, А. Павлова, М. Ростропович с Г. Вишневской, С. Рахманинов, Н. Макарова, К. Кондрашин, В. Нижинский, Р. Баршай, С. Кусевицкий, Е. Кисин, н.а. СССР В. Атлантов с н.а. СССР Т. Милашкиной, Н. Милыптейн, Т. Карсавина, Г. Пятигорский, С. Дягилев, В. Крайнев, В. Горовиц, – никто из названных и не названных, а это десятки и десятки имен мировых звезд, никто не покидал Россию по материальным причинам. Все они или были уже на вершине благополучия, или неизбежно оказались бы на ней в ближайшее время.
За «колбасой» реэмигрировали. В прямом смысле, как Алексей Толстой. Или в переносном, когда пищей для души и тела является не столько финансовый, сколько профессиональный или, главное, медийный успех – характерный пример – Михаил Козаков. (За колбасой возвращались, как правило, те, кто за этим продуктом покидал Россию, особенно во время третьей и четвертой волны эмиграции).
Иногда роль колбасы играла бытовая стабильность и пресловутые «березки». Это, отчасти (жизнь на два дома) – Владимир Войнович, Василий Аксенов.
Или семья, муж – Марина Цветаева.
Для кого реэмиграция за реальной или призрачной колбасой в любой ее обертке закончилась лучшим набором курительных трубок и дворцовыми особняками в Царском Селе, для кого – петлей в Елабуге.
Лишь изредка побудительным мотивом возвращения на Родину являлась идея. Воплощение в жизнь коммунистической или другой химерической доктрины. Реэмигранты, в отличие от эмигрантов, возвращались не потому, что там – на Западе – было нестерпимо, а потому, что на Родине, казалось, будет не только сытнее, – содержательнее, продуктивнее, прогрессивнее, патриотичнее. Некий рай на земле. Рая нет нигде, в России же «рай» сразу по пересечении границы оказывался адом. Вспомним хотя бы князя Дмитрия Святополк-Мирского. Для этих конец был один: застенок или пуля в затылок.
В XX веке Россию покинуло более 20 миллионов человек (беженцы, официальные эмигранты, невозвращенцы, депортированные и пр.). Среди этих миллионов были, конечно, и корзухины. В последние десятилетия их становится все больше и больше. Но не они доминировали и определяли дух русской эмиграции всех четырех волн. И не «парамоши» создали великую русскую культуру XX века.
Думаю, эмиграция – это не изгнание, не послание, не призвание. Скорее – миссия, по определению мудрого Рудольфа Баршая. Непростая, часто тяжелая миссия. Миссия сделать то, что предназначено. Закончить и инструментовать последнюю симфонию Г. Малера и «Искусство фуги И.С. Баха». Написать «Жизнь Арсеньева» или «Приглашение на казнь». Создать свою всемирно известную балетную систему. Сделать мир «местечка» и мироощущение его жителей достоянием мировой культуры. Вывести из пролеткульт-партийной, а затем блатной, новорусской топи классический русский язык. Сохранить свою душу. Сохранить душу можно и нужно в любых условиях: в Мордовии, Владимирском централе или в «Кащенко». Эмиграция – один из путей. Достойный путь.
Пришел на огород. Между грядок сидит молодой серый заяц с белым хвостиком и жрет мой овощ. Овощ не жалко, пусть заяц подкрепляется перед зимой. Возмутительно нахальство. Сидит, смотрит на меня, жует и, кажется, усмехается. Ну, я ему все сказал и по-русски, и по-английски (ненормативная лексика легко усваивается на любом языке и наречии). Он понял, но пока не доел, не двинулся.
Вообще, они все здесь непуганые. Зимой, бывает, лани в окно заглядывают. Очаровательные создания: влажные глаза, трепещущие ноздри, стать, окрас с белой попой и хвостом. Знают, что ничего им не обломится: нельзя им человеческую еду давать. Знают, но смотрят: интересно, как люди живут. Одна беда: после них надо из-под окна «горох» убирать.
Беременная лисица около дома взад-вперед через улицу шастает; нашла место, где рожать.
Если гуси или утки дорогу переходят, «пробка» на милю. Стоим, ждем, пока они, переваливаясь, прошествуют, бездельники.
Рыбы в озере к ногам подплывают, пытаются ртом поймать шевелящиеся волосинки на ногах. Щекотно!
Дикие индюки и индюшки наглеют. Оказалось, самые умные птицы. В центре города обосновалась семейка, около кафе, где моя Маша ланчевала. Стояли, угрожающе бормотали, цокали. Входящих в кафе не трогали, кидались на выходящих. Шипели, требовали подношения. Тех, кто не кинул им, пытались щипнуть, что весьма болезненно, бывало до крови.
Койоты в лесу миролюбивы. Пару раз сопровождали меня, когда я грибы собирал. Но зимой звереют. У Дины Янковецкой двух котов сожрали. В центре Бруклина: рядом трамваи ходят, всякие «мерседесы» и «хонды» болтаются, людей полно. Коты пописать вышли. И нет котов.
Одно слово: джунгли Желтого Дьявола.
Мудрый Фазиль Искандер определил: «Вся Россия – пьющий Гамлет». Очень боюсь, что ныне пьющие Гамлеты перевелись в наших широтах. Всё более трезвые и богомольные Клавдии, бесчисленные Розенкранцы и Гильденстерны – эти не пьют – бухают, чаще на халяву, и гламурные Офелии. Пьют могильщики, пьют беспробудно, так, что непонятно, когда они занимаются своими прямыми обязанностями, которые увеличиваются в геометрической прогрессии. Возможно, среди них затесался пьющий Гамлет-мститель. Но пока что его не обнаружили.
Один шапочный знакомый, назовем его Л., рассказал на дне рождения у Маши Пушанской. Он эмигрировал в середине 70-х. Тогда эмигрантов из России принимали с распростертыми объятиями (Это в 90-х и позже понаехавшие изгадили репутацию и перенасытили рынок классными специалистами в научных, культурных и криминальных областях). Тогда же в приезжающих видели носителей великой русской культуры, вырвавшихся из лап… Короче, неожиданно легко устроился этот симпатичный высокообразованный Л. в одно закрытое учебно-исследовательское заведение военного ведомства недалеко от Сан-Франциско. Что он там преподавал, осталось вне его рассказа, думаю, он был нужен, как носитель современного (60-е – 70-е годы) русского языка.
В русском департаменте этого секретного центра работали в основном представители первой волны русской эмиграции. Как говорил Л., такое было впечатление, что он попал в другую эпоху: самое позднее, начало двадцатого века. Фамилии сотрудников, как правило, глубоких старцев, ясно мыслящих, с рафинированными манерами, украшали страницы любого учебника истории России. Многие вели свой род от Рюрика или принадлежали к Гедеминовичам. Были и более молодые профессора – дети уже ушедших на покой могикан русской эмиграции. Однако всех их объединял идеальный, давно забытый, чистый и могучий русский язык. Л. говорил, что он пьянел в этой хрустальной ауре подлинной русской бытовой и языковой культуры. Он же был представителем уже другого уровня русского языка, другой эпохи, эпохи «развитого социализма». Напомню, что Л. владел лексикой 60-х – 70-х годов, изгаженной советизмами, но ещё не искалеченной новорусской полублатной феней 90-х, не разъеденной метастазами программистского сленга, уголовно-чекистским жаргоном шпаны с Лиговки.
Среди основного состава русистов попадались люди чрезвычайно интересные и симпатичные, были холодные карьеристы, попадались стукачи – как без них…
Л. сошелся близко с одним очаровательным стариком, редким эрудитом, доброжелательным и открытым собеседником, обладающим даже в этой изысканной атмосфере классического ясного русского языка какой-то особой брильянтовой речью, мягким петербургским говором, распевной интонацией, точностью отбора нужных слов (значение некоторых высокообразованный Л. часто уловить не мог). Если не ошибаюсь, этот старик принадлежал к роду Барятинских. Но не утверждаю.
Находясь в некоторой эйфории от такого общения, Л. как-то сказал, глядя восторженно на князя: «Если бы Вы знали, на каком чудном пушкинском языке Вы говорите!». Старик мягко улыбнулся и ответил: «О, мой друг! Если бы Вы знали, на каком варварском наречии говорите Вы…» (Конец 70-х. До XXI века ещё далеко).
Примерно в такую же атмосферу окунулся и я. Помню первую встречу с о. Романом в Богоявленском соборе Бостона. Удивительный словарь, интонация. Чуть смущенно: «Вы из Петербурга? Никогда там не бывал». Позже моя жена, бывшая актриса, а ныне тревел агент, сделала билеты о. Роману и матушке Ирине в Россию. Побывали и в Петербурге.
Прихожане собора были в большинстве своем людьми старой русской культуры, хотя разные по воззрениям, вкусам. Но единый прозрачный, точный, неисчерпаемый русский язык.
Все кончается. Многие из «старых фамилий» ушли в мир иной. Оставшиеся в живых после объединения с Московской Патриархией в этот собор не ходят. Как, впрочем, и я.
Юрий Иванович возвращался домой поздно ночью. Возможно, даже под утро. Юрий Иванович запомнился как исключительно доброжелательный, умный, интеллигентный человеком. Поэтому был слегка подшофе. Впрочем, степень его опьянения мне точно не известна. Известно, что пил он в меру, в классе (а он преподавал фортепиано в Консерватории и в Училище при Консерватории) никогда датым замечен не был. Так что «принимал», как и все порядочные люди, то есть свою пропорцию знал. Причем только после работы. И вот он идет и идет по Петроградской стороне. Ночь светла, ибо, понятное дело, студенты отыграли, по этому поводу ликуют белые ночи, говоря проще, конец июня. Супруга Юрия Ивановича почивала дома и приятной прогулке по ночному городу не мешала. Была она, кстати, тоже музыкантом, пианистом и также, что характерно, преподавала в Училище. Так что разбиралась в проблемах и музыкальных, и немузыкальных. То есть рано мужа не ждала, но, видимо, сквозь сон чутко прислушивалась к звукам на лестнице.
Идет Юрий Иванович, идет и видит памятник «Стерегущему». Это – в Александровском садике около «Горьковской». Естественно, у памятника надо присесть на скамейку. Подходит Юрий Иванович к скамейке, а она уже кем-то занята. Силуэт фигуры и контуры лица в профиль ужасно знакомы. Подходит. Присмотрелся, оба-на: Мравинский.
Евгений Александрович Мравинский был одним из великих дирижеров XX века. Его имя – в одном ряду с именами Бруно Вальтера, Артура Никиша, Артуро Тосканини, Вильгельма Фуртвенглера, Отто Клемперера, сэра Георга Шолти. Он был не только великим музыкантом. Он был национальным достоянием СССР. В прямом смысле. Валюта, качаемая Заслуженным Коллективом, изрядно и надежно пополняла казну советской империи и возносила ее культурно-интеллектуальную мощь на мировой уровень. Он был «неприкасаемым». Как-то одна высокопоставленная партийная сучка (не Матвиенко!) процедила: «От вас уезжают, Евгений Александрович!». Он, не медля, пророкотал: «Это не от меня, это от вас уезжают!». Сошло! Когда ленинградский наместник и диктатор Романов и его шавки посмели поприжать Мравинского, сделать его «невыездным», он прямиком отправился к всемогущему Суслову, которого побаивался сам Брежнев. И Суслов незамедлительно принял дирижера (что уже было событием небывалым) и тут же удовлетворил все претензии. Романову пришлось утереться.
Евгений Александрович во всех смыслах был человек необыкновенный. При всех прелестях советской власти и социалистического быта он демонстративно сохранял устоявшийся образ поведения и мышления. А традиции эти были не совместимы с окружающей действительностью. Его отец имел чин тайного советника (чин третьего класса = генерал-лейтенанту), то есть принадлежал к высшему чиновничьему кругу Империи. Тетка дирижера – Евгения Мравинская – блистала в оперной труппе Мариинского театра (сценический псевдоним Мравина). Среди близких родственников Евгения Александровича – Александра Коллонтай и Игорь Северянин. Так что дух утонченного и надменного аристократизма был ему присущ в высшей степени. И власти прощали ему то, что никогда ни при каких условиях не простили бы любому другому смертному. Так же, как и то, что Евгений Александрович был человеком глубоко религиозным и никогда не скрывал это.
Подробно говорю об этом, чтобы напомнить, кто повстречался Юрию Ивановичу в ту летнюю ночь. Следует только прибавить, что в нормальном состоянии к Мравинскому приблизиться было немыслимо. Он окружил себя невидимой, но непроницаемой и непробиваемой стеной. Ледяной взгляд его светлых глаз завораживал. Говорили, что оркестрантки теряли сознание от ужаса, когда Евгений Александрович пристально вглядывался в кого-либо из них. Во время отпуска боялись загорать, чтобы не услышать на первой репетиции его известный картавый рык: «Дгочить (то есть заниматься. – А.Я.) надо было, а не ж… греть!».
Возможно, это легенды. Возможно, Евгений Александрович был в жизни другим. Но таким – легендарным – был и остался в сознании современников. Недоступным, непознаваемым, непроницаемым.
И великим музыкантом. Его интерпретации были не только совершенны. Они были им прожиты, пропущены через его душу и интеллект. Многолетнее вживание в музыку Чайковского или Шостаковича, Вагнера или Брамса делали его как бы соавтором, таким же мощным и убедительным.
Вставал он за пульт своего Заслуженного Коллектива довольно редко. Однако каждый его выход на сцену Большого зала Филармонии был выдающимся событием музыкальной жизни.
Короче, – глыба. Представить себе ночью на скамейке у «Стерегущего» Мравинского, это все равно, что представить на ней Льва Толстого или Микеланджело.
Но… У людей под градусом – свой бог, который диктует непредсказуемые правила общения.
Короче, Юрий Иванович подошел. Сел. Заговорил. Стенограмма их беседы не сохранилась. Понятное дело, в конце концов диалог свелся к тому, что надо бы добавить. (Е.А. Мравинский, как человек незауряднейший, был в близких отношениях с Бахусом, и в данный момент, естественно, находился в подпитии; иначе какого хрена в 4 утра он сидел бы у «Стерегущего»). Ю.И. сказал: «Пошли ко мне. У меня дома есть». Раз есть, значит, пошли. Пришли. Тихохонько. Был пятый час утра. Сели на кухне. Налили, чокнулись. Сразу, чтобы не загубить первую, опрокинули по второй. А Татьяна Александровна (назовем жену Ю.И. этим именем, тем более, что так ее и звали) своего мужа знала. Поэтому после второй рюмки из спальни послышалось что-то типа: «Опять нажрался! (за точность выражений не ручаюсь, сужу по возгласам моих жен в аналогичных ситуациях, хотя с Мравинским или Гилельсом ночью никогда не приходил)». – «Тише, Танюша. Не волнуйся». – «Да ты опять не один?! Собутыльника привел?! Опять с этим Володькой… (далее следовали имена уважаемых педагогов училища). Ну, я сейчас встану! Ты меня знаешь!». – Надо сказать, что Т.А. была женщиной решительной и с лихвой компенсировала душевные качества деликатнейшего Ю.И. Юрий Иванович это знал. – «Танюша, спи. Ничего страшного. Я с Мравинским!». – «ЧТО!!!» Как развивался ответ на эту наглость мужа, не ясно. Имеются разночтения. Однако доподлинно известно, что послышались звуки шлепающих по паркету босых ног и угрожающее: «Ну, ты меня достал. Сейчас я тебя с твоим Мравинским с лестницы! Алкоголики! Мравинского он привел! Опять какой-нибудь голодране… Ой, ай, мамочки, Евгений Александрович, добрый день. Не прибрано! Ой, Господи…» И так далее. Слава Всевышнему, супруга Ю.И., кажется, была в ночной рубашке. Отчетливо вижу Т.А., заспанную, растрепанную, с обескураженным от отсутствия косметики лицом, испуганно приседающую и прикрывающую одной рукой то место на рубашке, под которым должна быть женская грудь, а другой – низ живота.
…Чем закончилось это июньское утро, не помню. Закончилось. Как закончилась та жизнь, в которой можно было, не торопясь, идти по пустынному ночному городу и встретить Евгения Александровича на скамейке у памятника «Стерегущему».
Закончился тот Ленинград, чистый и прозрачный, с неторопливыми поливальными машинами, скучающими дремотными милиционерами в белых кителях, с квасными бочками и эскимо на палочках, рвущимися из открытых окон звуками «Раз пчела в теплый день весной…» или «Я так люблю в вечерний час/ Кольцо Больших бульваров обойти хотя бы раз…». Закончилось то время, в которое писал свои пьесы Александр Володин, а на сцене БДТ шли его «Пять вечеров», гениально сыгранные Е. Копеляном и 3. Шарко; Н. Дудинская ещё танцевала с К. Сергеевым, но в «Дон-Кихоте» у нее появился новый партнер – Рудольф Нуриев. За «Зенит» играли ленинградцы (играли не всегда удачно, но это были наши, питерские – Востроилов, Завидонов, Бурчалкин…). Царственная стать Стрелки Васильевского острова не была опошлена бижутерией неуместных здесь фонтанчиков. Коньяк стоил 4 рубля 12 копеек, его было не достать, но у Роминого папы – Михал Николаевича – всегда было. Где он припрятывал, так никогда не узнали.
ТЮЗ размещался в уютном здании на Моховой. В кино шли трогательные «Полицейские и воры» с Тото и Альдо Фабрици и безнадежно грустный «Под небом Сицилии» Пьетро Джерми, с музыкой Рустичелли. «Весна на Заречной улице» поразила обаянием ошеломляющей искренности и свежести. Трамваи ходили по Кирочной, на углу Литейного и Артиллерийской располагалось и никому не мешало кафе «Уют». На филармонических афишах привычно встречались имена Гилельса и Ойстраха, Оборина и Когана. Как подснежники после долгой зимы, расцвели имена великих гастролеров, о которых ранее и мечтать не приходилось: Артур Рубинштейн, Исаак Стерн, Артуро Бенедетти Микеланджело, Лорин Маазель, Гленн Гульд… (ненадолго: до оккупации Чехословакии, потом как обрезало). Летний сад был ещё не изгажен. В «Мраморном» зале и в «Промкооперации» играл оркестр Вайнштейна. Общество воодушевленно боролось с поджигателями, злопыхателями, узкими брючками, «Не хлебом единым», тунеядцами, медицинскими последствиями Московского Всемирного Фестиваля молодежи и студентов, опиумом для народа, неурожаем, Чомбе и Мобуту, растратчиками, сионистами, саранчой, Пастернаком, пьянством, длинными волосами, короткими юбками, ранними заморозками, рок-н-роллом, опять с пьянством. Громили абстракционистов, но массово выпускали политзэков (чтобы набрать потом избранных).
В ресторане вчетвером вполне можно было хорошо посидеть на 25 рублей, у меня на голове размещалась буйная ватага густых и непокорных волос, и я представить себе не мог, что когда-нибудь по собственной воле покину мой город.
Рылеева, 8. Через несколько домов от дома Мурузи, где красавица итальянка поразила воображение моих соседок: год вспоминали и дивились, как же такие юбки выпускают и допускают.
Рылеева, 8. Оказалось, «родовое гнездо». «Кабы знала я, кабы ведала»….
Читаю в справочнике «История, недвижимость Санкт-Петербурга»: «В 1840-х годах обширный участок между 2-м и 1-м Спасскими переулками принадлежал каретному мастеру Иосифу Франциевичу Яблонскому… Длина участка по 2-му
Спасскому (ныне ул. Рылеева) составляла 39,5 сажен (84,3 метра). <…> Владелец, австрийский подданный И.Ф. Яблонский, проживал в собственном доме (квартира № 3, 4 комнаты). В небольших квартирах (по 2–3 комнаты) проживали портной, мастер обойного цеха, прачка. Общий доход домовладельца Яблонского составлял в 1863 году 7482 рубля в год.
<…>В 1874 году в трех домах размещалось 34 квартиры, годовой доход составлял 22022 руб. В 1874 году И.Ф. Яблонский подарил весь свой двор со всеми постройками сыну – коллежскому секретарю И.О. Яблонскому. (От себя добавлю: такой же чин имел Илья Ильич Обломов. – А.Я.) Петр Иосифович (Осипович) Яблонский (дядя моего деда – Александра Павловича. – АЯ.) (умер в сентябре 1912) служил с 1872 по 1876 года мировым судьей. Служебное помещение (камера) мирового судьи находилось здесь же, в собственном доме Яблонского, в его квартире. В 1877–1893 годах он активно участвовал в деятельности органов городского самоуправления, избирался гласным городской Думы. П.О. Яблонский известен как создатель и владелец Лештуковской паровой скоропечатни и как издатель «Адресной книги С.-Петербурга». В 1892–1901 годах она издавалась ежегодно».
Эта Адресная книга и другие издания Петра Яблонского находились в библиотеке любого грамотного петербуржца, вплоть до личной библиотеки Императрицы. Петр и Павел Яблонские – родные братья. Павел, прославленный генерал, герой Плевны и Горнего Дубняка – мой прадедушка.
…………………………………………………………………………………….
Это тоже моя Родина.
А я стоял рядом, играл в песочек или лазил по цепям, соединявшим трофейные пушки Спасо-Преображенского собора, и не подозревал, что рядом жили люди, в жилах которых текла моя кровь, а точнее, наоборот, в моих жилах течет их кровь. Они любили, страдали и радовались, а я о них ничего не знал, да и сейчас не знаю.
Более всего мне нравится то, что и прачка в России имела свою небольшую 2–3 комнатную квартиру. Привет из СССР от доцента Технологического института Павла Александровича Яблонского.
Наум Коржавин говорил о своем сотрудничестве с радио «Свобода». Сожалел, что многие его статьи, выступления, интервью и другие материалы второй половины 70-х – начала 80-х, видимо, пропали. «Жаль, там были интересные, оригинальные вещи». Потом вспомнил о сотрудничестве с НТС, где был напечатан его сборник «Сплетение» (в «Посеве»). Оживился: «Ну, в НТСе были порядочные люди! Порядочная организация!»
Я никогда не признавался в любви. Даже когда было, в чем признаться. Ира около Дворца пионеров, не доходя до Аничкова моста, сказала: «Александр Павлович (до этого мы почти не были знакомы, так – коллеги, не более того, здоровались), Александр Павлович, я вас люблю и жить без вас не могу». Я открыл было рот, чтобы сказать нечто похожее. Не смог выдавить. Сейчас об этом жалею. Ведь я люблю тебя, Ира.
Папе не успел сказать. Он умер на моих руках в больнице на Костюшко. Пил кофе, вдруг захрипел, забился, прижался ко мне… Так и ушел. Я онемел. Заплакал только тогда, когда привез маму домой и поставил машину у Итальянского консульства на Театральной…
Ни разу не сказал таких простых слов маме. Даже тогда, когда она умирала в госпитале в Норвуде. Я сидел около нее все время. Она приходила в сознание, но даже без сознания все слышала. Я это чувствовал. 7 января – в ночь на Рождество – отлучился ненадолго перекусить, когда вернулся, ее уже не было. Неужели не мог шепнуть: «Мама, я тебя очень люблю»? Она, услышав это, не поверила бы. Хотя знала об этом.
Я очень любил и люблю моих родителей, хотя они меня и не воспитывали. Эта любовь умрет со мной.
Не умел я признаваться в любви. И не успевал.
Однако один раз я, кажется, намекнул. Хотя не помню, было это во сне или наяву. Это случается часто. Идешь где-то или встречаешь кого-то и кажется, что это уже когда-то было. Роешься в завалах памяти и убеждаешься: не было, не могло быть. Однако ощущение déjà vu не оставляет. Вот и здесь: не мог я этого сказать. Но отчетливо слышу свой голос и вижу ее лицо, ее глаза. А глаза у нее были удивительные. Ярко-карие. Радужная оболочка была не размыта, как это часто бывает у кареглазых девушек, а четко очерчена на фоне голубоватых белков. Она редко смотрела в глаза. Но как изредка глянет, сердце у меня сжималось…. Была очень стройна. Чуть горбилась и всегда смотрела в пол. Я был в нее влюблен, все собирался об этом сказать. Сказал ли наяву?.. Судя по реплике при нашей последней встрече, все же сказал…
Встречались, вернее, говорили мы реально дважды. Первый раз, опять-таки, на Лаврушке. Кажется, у дома № 18. Она была невыносимо хороша. И я с отчаяния подошел к ней. Дословно не помню: возможно, это был сон или мечты о такой встрече. «Прости, ты торопишься?» – «Нет, а что?» – Она испуганно уставилась. – «Я давно хотел сказать, что ты мне очень нравишься… Извини, не хотел тебе этого говорить, но так получилось…» Что-то в этом духе. И ушел. Не знаю, то ли от испуга, то ли от гордости, то ли случайно. Больше не подходил. И она, изредка встречая меня, пристальнее впивалась глазами в пол и не замечала.
Этот был конец пятидесятых. Лет через пятьдесят, в 2005 году я приехал в Петербург – второй раз после эмиграции. Иду по Невскому – родному, чужому и неузнаваемому. Толчея, жарко, душно, пыльно. Вдруг кто-то окликает: «Саня, Саня… Это ты!» Она почти не изменилась. Такая же стройная – лань, ясные глаза, чуть горбится, такие же густые волосы, гладко зачесанные назад, возможно, с сединой – не разглядел, как и не увидел морщин. Не изменилась. В руках две сумки. Одна явно неподъемная, видимо, с провизией. Вторая – маленькая, изящная, импортная. Смотрит не в пол, как раньше, а прямо в глаза и улыбается радостно, как никогда – в пятидесятых – не улыбалась. Во всяком случае, я ее такой открытой не видел. «Ты изменился, но я тебя сразу узнала». Ещё бы: был с густой шевелюрой, талией мерился с прославленной балериной Нинель Кургапкиной и, кажется, уступил ей лишь пару сантиметров (или она мне уступала, не помню, Петя Шапорин помнит: его мама нас обмеряла). Это при широких плечах, чем покорял женщин на пляже в Гаграх. А ныне: плечи опустились в талию, талия приказала долго жить, волосы исчезли не только на голове, но даже… Впрочем, не это важно. А важно: «Я так рада тебя видеть. Как ты, что ты?» И сразу, почти без паузы: «Если бы ты знал, как я была в тебя влюблена! Особенно, когда ты играл на рояле». Я, действительно, на каждом школьном вечере после торжественной части перед танцами играл на рояле. То была моя «общественная нагрузка». Мои дружки с этим смирились «А теперь Саша Яблонский сыграет сонату Бетховена номер…». Моя игра была неизбежна, как победа коммунизма. Я старался играть громко, но коротко (бедный «обрезанный» Бетховен!). За это мне многое прощалось: учителя прощали за Бетховена, товарищи – за обрезанного. Качество никого не интересовало. Она же, оказывается, слушала. «Я все ждала, что ты опять подойдешь ко мне. Но ты больше не подошел».
Я стоял и только боялся, что предательски задрожит подбородок.
Потом опять свернули на рельсы: «Как ты?» – «А ты?…» Оказалось, что она уже бабушка, а я – дедушка (тогда у меня была только одна внучка, но уже взрослая). Спросила: «Ты, говорят, уехал. Почему? Ты же был в порядке. Я часто видела твою фамилию на афишах и радовалась». Полагалось на всех афишах вверенного мне «Петербург-концерта» печатать фамилию руководителя, чтобы было кому и на кого жаловаться. «О тебе хорошо отзывались. Все, кто тебя знал. Почему ты уехал?» – Я объяснил. Она поставила на тротуар неподъемную сумку, а маленькую прижала к груди. – «Ты молодец. Это очень трудно все бросить. Подняться с насиженного места. Особенно в наши годы. Ты молодец, – опять повторила. – Мне говорили, что ты умеешь идти против течения». – Это ерунда. Против течения я не шел. Просто шел своей дорогой. Как мне казалось. Хотя и это был самообман. «Я так не смогла. Сначала из-за родителей, потом из-за… Не важно. Не смогла. Но, знаешь, я тоже живу так, как будто их нет. Их телевизор я не смотрю. Покупаю программку и подчеркиваю интересующий фильм или концерт. Не знаю их и знать не хочу. Унизительно обращать на них внимание. Пусть копошатся в своем Кремле».
Я понял, почему она так мне нравилась. И возможно, впервые в жизни пожалел, что не подошел тогда на Лаврушке ещё раз. И ещё я понял, что эмигрировать – это отнюдь не обязательно съезжать с территории. Можно оставаться среди тех, кого мысленно покинул. И это значительно тяжелее, нежели на чужбине складывать дрова для печи в «Бертуччи» или мыть столы при галстуке и в кожаной куртке.
Она ушла, взгромоздив на себя неподъемную сумку. Я сел за столик около «Авроры», кинотеатра, когда-то принадлежавшего дяде моего папы – Юрию Петровичу Яблонскому, и заказал бокал странного пива. Мимо оживленно шли люди разного вида, были симпатичные и интеллигентные. Но все – чужие. Лиц, к которым я привык, людей, которые некогда, не торопясь, прогуливались по Невскому или поспешали по своим делам, не было и в помине. Вдруг, вспомнив Бунина, осознал и почувствовал: «Очень хочу домой!». В Америку.
Тогда же, сидя в уличном кафе на Невском и прихлебывая теплое пиво, я понял, что при нынешнем уровне глобальной телефонизации все одно, откуда набирать номер Ж-2-20-32. Хоть из Петербурга, хоть из Бостона, хоть из Пномпеня. Никто и уже никогда не подойдет, не снимет трубку и не скажет: «Сыночек, это ты?».
Маша кормила Аарона довольно долго. Но всему приходит конец. Он уже питается, как взрослый, но спать – только с «сисей». «Аарон, пошли спать!» – «С сисей?» – «Так у меня нет сиси!» – «Тогда будем играть». И всё. Хоть кол на голове теши. Вот она и стала ему внушать: «Без сиси хорошо, без сиси можно!». Он ходит по комнате, переваривает информацию, бубнит: «Без сиси хорошо, без сиси можно…» Потом топает ножкой и громко: «Без сиси нельзя, нельзя, нельзя!»
Ночью, где-то около 4-х утра просыпаюсь и вспоминаю самые постыдные, печальные моменты жизни. Моих стариков, стоящих у рва. И жду со страхом следующего дня. Утром, около семи, стыд, раскаяние и ужас рассасываются. Начинается трудовой день с девяти утра до позднего вечера. Так семь дней в неделю.
У каждого своя норма. Раньше было 250 с «прицепом». Потом и 150 хватало. Ныне и 100 еле вдавливаю. Примешь 100, и хорошо пишется. Вспоминается. Видится.
Вот: «Мама, дай ручку!» Идем за ручку по Пестеля, ныне и ранее – Пантелеймоновской. Угол Литейного – кондитерская. Хорошо бы выпить стакан газировки. Всего 4 копейки. Но мама не разрешает. Сырую воду пить опасно. Выпей сока. Сок тоже хорошо. Но хуже и дороже. Я уже знаю: папа один работает и денег всегда не хватает. Мой ответ – «а у нас деньги есть?» – вошел в семейную летопись и неоднократно цитировался. (Скажу честно, положительный ответ на этот вопрос я предвидел, маленький был, но сметливый). «Есть», – отвечала мама. Раз предлагают, почему и не выпить на дорожку. Лучше всего клюквенный, но он не всегда бывает. Можно яблочный. Но томатный интересней: надо посолить крупной, всегда влажной серой солью. Размешать. Сок холодный, освежает живот. Хорошо. Пошли. Впереди Моховая, потом Гангутская церковь – церковь святого Пантелеймона. Тогда это был текстильный цех, а ранее – склад под зерно. Там постоим, почитаем вслух список воинских частей, участвовавших в Гангутском сражении, а также при обороне острова Ханко. Напротив дом, в котором жил папа в детстве. С крыши этого дома в 18-м скинули полицмейстера С.-Петербурга и его жену, квартировавших этажом выше. Папу и дедушку с семьей не тронули, так как мой прадед – Павел Осипович был популярным генералом, героем кампании 1877-78 годов, кавалером множества орденов с бантами, мечами и без оных, в том числе и ордена Почетного Легиона. Солдаты, говорили, его любили, посему матросики пощадили семью. А может, слишком перепились…
Затем – Летний сад. Малолюдный, всегда заманчивый и грустный Летний сад, с легкими запахами дымка и прелых листьев, неторопливыми служащими, эти листья сгребающими в кучи, белыми лебедями в Карпиевом пруду, где разводили для царя некогда любимую мною рыбу, чудными статуями, хранимыми и лелеянными даже в блокаду, у которых мы останавливались, и мама читала их названия и аннотации.
И пойдем мы с мамой долго, длинно, и никогда этот солнечный путь не закончится.
А дома нас будет ждать папа.
Это не я покинул Родину. Это Родина покинула меня. Тихотихо удалилась, даже не попрощавшись.
В середине 60-х часть дома Мурузи ушла на капитальный ремонт. Нам дали маневренную площадь. Когда переезжали, сняли с буфета мандолину, на которой когда-то играла мама. Оказалось, что на ней нет струн.
2011–2012 гг. Бостон