Итак, две собаки… Говорят, что собака со временем приобретает черты характера своего хозяина. С этим можно согласиться лишь отчасти, потому что у каждой из них свой нрав и двух одинаковых собак не бывает. Наши «два У» жили под одной крышей у одних хозяев, но как они отличались между собой! Общей для них, пожалуй, была только любовь к своим хозяевам. Но и она выражалась у них по-разному. Ушлик, казалось, был сосредоточен на этой любви, его мало интересовали посторонние, он никогда не играл с собаками, а когда у него изредка появлялось такое настроение, играл лишь с нами. На прогулке, боясь отстать и потерять нас, он шел рядом так неотступно, что не требовались ни поводок, ни ошейник – мы никогда ими и не пользовались. Если дома кто-нибудь из нас садился на диван, он непременно устраивался рядом, обязательно касаясь ноги, так ему, по-видимому, было спокойнее и надежнее. А Умка росла необыкновенно любопытной и любознательной, до всего ей было дело, и свою привязанность к нам она сочетала с широким кругом своих интересов.

Но не только разных размеров и разных пород – как не похожи одна на другую собаки даже одной породы! До Умки у меня жил черно-пегий Пыж. Он тоже был западносибирской лайкой, но сколь различны были их характеры! Пыж – мудрый, рассудительно-сдержанный, а Умка веселая, беспечно-открытая в выражении своих чувств. Тяжело переживавший наказание, долго хранивший обиду, самолюбивый Пыж во избежание нахлобучки больше провинности не допускал. Умка же, получив наказание или выговор за какой-нибудь свой проступок, скоро забывала об этом и как ни в чем не бывало, простив обиду, заигрывала с хозяевами. Белая, чистенькая, женственная по облику, Умка обладала типично «женским» темпераментом, была игрива, любила пококетничать с кобелями, не разрешая им, однако, переступать границы игры и безобидного флирта. Она была разборчива в своих симпатиях и знакомствах, избегала собак далеких от нее пород: боксеров, доберманов, немецких овчарок, не говоря о бультерьерах и Стаффордах, – всячески сторонилась их, а когда те совались к ней, по-бабьи ойкала и отскакивала на безопасное расстояние. Собак, которых Умка выделяла своим расположением, она вызывала на игру: припадала на передние лапы, подтыкала носом, закидывала на холку лапу, тормошила, однако расшевелить их удавалось не всегда. Угрюмые по нраву, туповатые мужланы озадаченно косились на резвившуюся лайку, порой делали неуклюжие попытки поддержать игру, а чаще всего, отбежав к дереву, без конца глуповато задирали лапу, демонстрируя свою принадлежность к мужскому полу. Умке это надоедало, и она разочарованно возвращалась к своим делам.

Биологи считают, что способность животных занять себя игрой говорит об их интеллекте. Умка умела находить на улице странные игрушки. Излюбленными предметами игр были обглоданные, омытые дождями кости и – почему-то! – рваные башмаки и калоши. Она подкидывала их, ловила, оберегала, когда я делал вид, что хочу отнять ее находку. Белая нарядная лаечка, играющая каким-нибудь раздолбанным ботинком, – это выглядело смешно и вызывало улыбки прохожих. Дома кроме теннисного мяча у нее было резиновое кольцо. Вспомнив о нем, она сама снимала его с дверной ручки и надевала мне на ногу, требуя, чтобы я отнимал его. Но любимой игрой были прятки: я должен был спрятаться за деревом или отворенной дверью, а она, будто не зная, где я нахожусь, притворно пугалась, когда я выскакивал из засады, фыркая по-кошачьи, – это приводило ее в восторг, она носилась кругами и нападала на меня.

В городском дворе Умка иногда разыгрывала меня: встанет по другую сторону ограды из прутьев и показывает своим видом, что тут ей не пролезть – узко. Да и мне кажется – нет, не протиснется, а обходить далеко. Лезу, если это зимой, в снег, ищу, где прутки пошире, показываю: вот здесь! Тогда она демонстративно проходит там, где казалось тесно, насмешливо улыбается: а ты-то поверил, искал лаз!

Были у нее шуточки и поозорнее, от которых отучить не удавалось. Подойдет сзади и ткнет носом в непозволительное место. Человек подхватывается от неожиданности, ойкает, смущенно смеется, а Умке это нравится. Однажды проявленная людская реакция запомнилась ей, и она нет-нет да и отпускала такую «шуточку» – правда, по отношению к знакомым.

Умка обожала гостей. Заметив, что накрывается стол, она задолго до их прихода дежурила у дверей и радовалась им так, что приходилось умерять ее восторги, становившиеся обременительными для наших друзей. Иногда она принимала участие и в застольях, сидя в стороне и наблюдая за гостями. Как-то сама собою у нас родилась еще одна шутка: когда кто-нибудь из гостей отмечал красоту лайки, я делал оговорку:

– Всем хороша собака, только попочка толстовата.

Эта фраза, произнесенная без «нажима», обычным голосом, вызывала наигранное возмущение Умки, она лаяла и была довольна тем, как реагировали на это расхохотавшиеся гости. Собака, разумеется, не догадывалась о значении слов, но ее возмущение было понятным: упрек был несправедлив, экстерьер у нее был отличным. Она была еще подростком, когда потемнели ее ресницы и веки, и темно-карие глаза в черном обрамлении у белой лайки выглядели очень эффектно. Она действительно была красивой собакой. Классическими для западносибирской лайки были у нее пропорции головы, что не раз отмечалось на выставках экспертами-кинологами, относившимися к этому особенно строго.

Броскую внешность лайки контрастно подчеркивал ее маленький бородатый компаньон, похожий на обезьянку. Парочка выглядела забавно и привлекала внимание посторонних. Встретив нас разок-другой на прогулке, незнакомые люди начинали здороваться и расспрашивать о житье собак. Очень добрая к людям, живая и веселая, остро реагировавшая на окружающее, Умка скрашивала наши городские будни. С ней было интересно.

Но главным в жизни охотничьей собаки остается, конечно, охота. Как Умка будет работать, оправдаются ли мои надежды?

Ей не было года, когда мы приехали в ставшее для меня родным Заонежье. А для нее здесь все было впервые: дикая, со скалистыми сельгами и мшистыми урочищами северная тайга, непохожая на подмосковный лес, множество следов и запахов таежных обитателей. Но это была ее родная стихия, тут полностью могло проявиться ее призвание, ее родовая страсть. У нее изменилось поведение, она сразу посерьезнела, другим стало выражение глаз, засветившихся ощущением воли и полноты жизни.

Однажды, когда мы уже возвращались домой, она, отстав, принялась кого-то азартно лаять. Я решил, что снова белка, с которыми она познакомилась еще под Москвой, отозвал ее. Она прибежала страшно возбужденная, озабоченная, убедилась, что отзывают попусту, и тут же исчезла. Лай возобновился на прежнем месте. Пришлось вернуться. На толстой наклонной ели, метрах в трех от земли, сидела молодая, темная, с белым носом норка. Ах, жаль, не сезон!.. Пришлось взять лайку на сворку, иначе было не увести ее от такого дразняще близкого и все же недоступного зверя… В тот день ей исполнилось одиннадцать месяцев.

Для «школы» Умке требовался молодой глухарь. При нынешнем количестве дичи в Заонежье это зависело от везения. А нам пока не везло. Умка старательно искала ненужных в это время года белок, лаяла рябцов. Рябчик плохо сидит под лайкой, особенно после листопада, и лаечники такое баловство своих собак обычно пресекают. Поколебавшись, я решил поддержать Умку, если она все делала по «науке»: поднимала рябца, держала его до выстрела, – иначе ей вообще могло быть непонятным, для чего мы ходим в лес с ружьем.

Молодая сучонка, еще подросток, принималась за работу упоенно и страстно. Городское «диванное» воспитание не испортило ее: она была настойчива, хорошо ориентировалась в лесу, не боялась широкого поиска и имела звучный, доносчивый голос. Я, кажется, снова обретал свое охотничье счастье, утерянное со смертью верного Пыжа. Он был похоронен здесь же, в Заонежье, на Диановой горе, самом высоком месте полуострова, откуда открывались, насколько хватало глаз, шишкинские лесные дали, зеркальца затерявшихся в них озер, просторы Онего-моря, со впаянными в его синеву белыми судами, далекий повенецкий берег…

Этого не могла знать моя новая лайка, но я, казалось, все еще ощущал витавший подле нас дух Пыжа, вспоминал его, глядя на хлопотавшую Умку, сравнивал их работу.

Можно успешно стрелять из перевязанной проволокой берданки, многие из которых обладают сильным боем, но насколько приятнее держать в руках красивое и надежное ружье, всем своим видом подчеркивающее красоту охоты; можно довольствоваться помощью старательно натасканной полукровки, но способна ли она сравниться с красотой породной собаки, унаследовавшей от своих именитых предков изысканное благородство форм и фонтанирующую охотничью страсть?!

Красота всегда радует глаз и возвышает душу. Мы целыми днями бродили в тихом и гулком, просторно засквозившем от потекшей листвы лесу, расцвеченном сентябрьскими утренниками, напитывались наперед его красотой на многие месяцы городского житья. Каменистые сельги, поросшие хрустким мхом и вереском, потаенные озера-ламбушки, неожиданно открывавшиеся в лесу, одинокий нырок[37], распустивший по тихому плесу[38] «усы», качнувшие отражения берегов, клики гусей в поблекшей синеве осеннего неба, жухлые опахала папоротников, далекое постанывание лосей – все это было и раньше. Только теперь со мной был не черный, в симметричных пежинах и четкой маске Пыж, а молодая, безрассудно-азартная белая сучонка, ослепительная в зелени мхов и молодых елочек. Ее далеко было видно в лесу, где нет ничего белого, кроме берез. По-видимому, ее рубашка занимала и дичь, которая довольно плотно сидела у нее на лаю.

…Глухарь взорвался у нее из-под носа и, полого поднимаясь, утянул за сосны. Умка бросилась за ним. Метрах в трехстах раздался ее лай.

Петух, как я успел разглядеть сквозь ветки, показался мне старым. Надо спешить: старики не сидят так крепко, как молодые. Но вот досада: путь преградила речка. Умка лаяла на той стороне. Выше по течению, я знал, через речку есть кладушки.

– Сойдет… Сейчас сойдет!.. – задыхаясь, бежал я на переход. – Не может так долго сидеть на лаю матерый…

Мокрая, не успевшая толком отряхнуться лайка крутилась в еловом подросте. Теперь только не торопиться, задавить расходившееся дыхание, не подшуметь…

Глухарь оказался сеголетним, из ранних. Но все равно я готов был расцеловать мокрую, в налипшем птичьем пуху, пахнущую псиной голову…

Я был доволен своей молодой первопольной лайкой. День ото дня она приобретала охотничий навык, мы с ней «притерлись» друг к другу во время скитаний по лесу.

Осень, проведенная в Заонежье, окончательно поправила и Ушлика. Деревенское приволье, онежский воздух, лесные травы и черника, которую обе собаки приноровились сами скусывать с кустиков, оказались лучше всяких лекарств. Ушлик окреп и почти совсем перестал хромать.

Породистая «клубная» собака требует от хозяина многих хлопот. Эгоистичный взгляд – «мне не медали нужны, а работа» – может в конце концов расстроить кинологическую деятельность и сказаться, в свою очередь, на рабочих качествах породы. Нужна работа, но нужны и выставки, нужны оценки экстерьера, необходимые для подбора родителей будущих щенков. Я никогда не гонялся за количеством медалей, но выводить Умку на выставки было нужно хотя бы ради ее будущего потомства, и владельцы собак поймут мою затаенную гордость, когда нас постепенно передвигали в начало вереницы лаек, круживших вместе с хозяевами на выставочном ринге, и в результате оценивали «золотом».

Ради укрепления породы следовало позаботиться и о полевых испытаниях, которые, помимо получения диплома, давали возможность повидаться с охотниками-одноклубниками, повспоминать у костра былые охоты, поволноваться за своих испытуемых питомцев. Эти дни – как праздники, разнообразящие течение городских будней.

На испытания по утке привезли крякв с подрезанными крыльями и «хлопуна» – почти взрослую, но еще не лётную птицу. Стали выпускать на осокистое степное болотце собак. Проэкзаменована, отозвана мокрая лайка. Эксперт Александр Сергеевич Блинов, раскрыв тетрадь, углубился в подсчет неумолимых баллов. Затянувшаяся, волнующая владельца собаки пауза.

Я заметил, куда улизнул на притихшем болотце «хлопун». Следующая – Умка. Пускаю ее, подсказываю, где искать. Она мельком обнюхала камыши и… вылезла из воды, принялась разбираться в кочках, направилась совсем в другую сторону. Может, водяная крыса? Досадно… На зов не идет, занята своим. В глазах болельщиков вижу свою постыдную беспомощность. Упрямая сучонка потянула к соседнему за перемычкой пустому болотцу. Конфуз… Вдруг заходила, зачелночила в кочках – и буквально выдавила из-под кустика «хлопунца». Надо же, куда учесал! Умка прыжками, с шумом и плеском – за ним. У меня отлегло от сердца: нашла-таки, копуха! Но… не стало «хлопунца». Словила его Умка. Никогда не отличалась кровожадностью, а тут сгоряча, в погоне. С уткой в зубах повернула к берегу вплавь – и вдруг выплюнула добычу. Посылаю второй, третий раз – нет, заупрямилась, не выносит! Потеряла интерес к задавленной птице. Или сама обстановка испытаний выбила ее из колеи?

– Как ни мешал хозяин – собака своё сделала! – усмехнулся строгий эксперт. – Поиск – «отлично»! Настойчивость и самостоятельность – «отлично»! А аппортирование – м-да, оставляет желать лучшего. Хозяйская вина: не приучил. «Трёшка»! – подытожил баллы Блинов. – Третья степень. Но с большим запасом. Молодая еще, все впереди.

Есть такие люди – быстро схватывающие, способные, даже талантливые – и не мудрые, не умеющие рассуждать, взвешивать обстоятельства. Вспоминаю их, глядя на Умку. Очень сообразительная, толковая, с быстрой реакцией, настойчивая в достижении своего, но нет уверенности в ее трезвомыслии, по импульсивности может сделать что-то непредвиденно неразумное. Бурно выражает свои чувства, при встрече радуется так, что чуть с ног не сбивает, по-дамски экзальтированна и переменчива. Может, с возрастом пройдет, остепенится?..

На следующую осень приятель-охотник, живший в Карелии, отвез нас в глухую промысловую избушку. Когда дорога, которую назвать таковой можно было с большой натяжкой, уперлась в болото и корчи, мы оставили «Ниву» и пошли тропой.

Все пять километров пешего хода Ушлик возмущался тем, что Умка и Дымок, лайка Валерия, сразу обнаружили общность интересов, увлеклись совместным поиском и перестали обращать на него внимание. «Гудел», хорохорился он и возле избушки.

Я распаковывал на нарах рюкзаки, когда за стеной на улице раздался визг. Первое, что я ощутил, выскочив наружу, – разлившийся в воздухе запах вспоротой брюшины, запах потрошенного барана. Дымок, схватив нашего кобелька поперек, трепал его на весу, как тряпку. Алла бросилась отбивать, но ее опередила Умка. Она хватанула Дымка за гачи[39], и тот выпустил Ушлика. На окровавленном боку кобелька свисал большой клок шкуры. Просвечивали извивы кишок, но тонкая пленка, державшая их, каким-то чудом уцелела.

– Ну всё, конец вашему Ушлику, – сказал Валерий.

А Ушлик даже в таком состоянии пытался снова ринуться в драку!

Что делать? До ближайшего поселка около шестидесяти километров, тропа, отвратительная лесовозная дорога. Да и кто там может оказать какую-то помощь? Прибегнуть к милосердному выстрелу? На это не хватало духу, не поднималась рука. Ничего другого не оставалось, как попытаться зашить самим. Алла смочила йодом обычные нитки, обожгла иглу. Я держал Ушлика, прижав его к скамье, Алла орудовала иглой. Кобелек верещал, слезы текли из его глаз, шмыгала носом Алла, но выхода не было. Нужно было это пережить.

Наутро Валерий уехал. Мы остались одни. Ушлик отлеживался на нарах. Алла оставалась в избушке присматривать за ним, чтобы не съехала повязка, не разошелся через край заметанный шов.

А Умке требовалась охота: таежную школу надо было продолжать. Мы уходили в лес. Здесь, в глухом безлюдье бывшей зоны строительства Беломорканала, дичи было больше. Неподалеку от нашей избушки хозяйничал медведь-скотинник: я наткнулся на свежие останки задавленного им громадного лося-быка. Гораздо большую опасность для Умки представляло соседство волков. Мне не раз попадались их следы на болотистой тропе. У лайки был широкий поиск, ее звонкий голос мог привлечь хищников, любителей редкой в этих местах собачатины. Я старался быть поближе к Умке, спешил на каждую ее полайку и не скупился на выстрелы. Каждый день мы приходили с какой-нибудь добычей. Возмужавшая, окрепшая, становившаяся опытной охотницей, Умка радовала меня своей работой. И красотой.

Как-то под утро Умка попросилась за дверь. Этой ночью ударил первый настоящий мороз. Над соснами висела огромная, круглая, как бубен, завораживающая жутью своего колдовского сияния луна. В ее осязаемом, казалось, на ощупь зловещем свете сказочно блистал покрывший траву иней. Но больше всего меня поразила моя лайка: в сиянии луны она была голубой и словно бы фосфоресцировала, светилась сама. Недаром эксперты на выставках, которые обычно записывали белым лайкам «окрас светло-палевый», раздув подшерсток Умки, объявляли: «Вот пример довольно редкого окраса – это чисто-белая лайка». В кого только она уродилась? В ее роду не было полностью белых лаек.

Отдаленность цивилизации, свежее дыхание большого озера, на берегу которого притулилась избушка, стерильность глухомани избавили Ушлика от заражения, рваный бок быстро заживал. Когда мы через две недели возвращались к дороге, где нас поджидал Валерий, большую часть пути Ушлик шел сам. Только, к несчастью, опять пострадала та же задняя лапа. Ушлик не наступал на нее. Он долго потом прихрамывал и берёг ее.

Вернувшись в Заонежье, мы в погожий неохотничий день – день «покоя» – решили прогуляться на Дианову гору, навестить могилу Пыжа. Все было там по-прежнему: густотравные поляны на вершине, надмогильный валун с краткой надписью, умиротворяющий душу простор… Умка вдруг метнулась под куст на краю придорожной канавы и тут же отскочила, держа на весу переднюю лапу и озадаченно поглядывая на нее. Опять порез на битой бутылке? Сколько раз она уже калечилась на осколках бутылок, густо покрывающих пустыри, «обогативших» культурный археологический слой нашей эпохи…

Но раны не было. Змея? Алла слышала, как в кусту что-то маслянисто прошелестело. Но мы никогда не видели здесь змей… И в десяти шагах от могилы Пыжа… Мистика какая-то…

А поведение лайки менялось на глазах. В местах моих прежних охот водились гадюки, но собаки ни разу от них не страдали, и я не предполагал, что яд гадюки так стремительно действует. Минут через пять Умка впала в полупа-ралитическое состояние, слегла. Надо срочно к врачу! Но машина осталась в деревне, туда четыре километра. Полпути я нес Умку на руках. Она обмякла, голова у нее болталась. Нас нагнал лесовоз, подбросил до дома. Теперь – в город, до него почти сорок километров. По дороге Умке стало получше, но лапа раздулась, как бревно.

Рабочий день шел к концу. Женщина-врач была без халата, у дверей стояли полные хозяйственные сумки.

– Сыворотки у нас нет и никогда не было, – заявила врач. – Нам ее не дают. А была бы – разве стоит тратить ее на непродуктивных животных? Все эти собачки, кошечки – городская забава!

Я опешил. Ветеринарными врачами были мои дед и отец, но я никогда не слышал, что милосердие оказывается из расчета продуктивности того, кто в нем нуждается. Откуда это взялось? Уж не из людских ли больниц и санаториев, где уровень медицинской помощи поставлен у нас в зависимость от табели о рангах, от занимаемых постов? И разве не с помощью лаек государство ежегодно получает валюту от продажи пушнины, если уж говорить о продуктивности?

Не стоит здесь вспоминать резкий разговор с врачом, в результате которого она все же ввела укрепляющее сердце лекарство, обколола марганцем место укуса. (К слову сказать, не нашлось сыворотки и у медиков в больнице, хотя нередко случается, что от гадюк страдают и люди, особенно в пору лесных сборов.)

Дней восемь Умка ковыляла, держа на весу раздувшуюся лапу, потом опухоль спала, и лапа вошла в норму.

Нашей лайке исполнилось два с половиной года, и мы решили, что ей пора стать матерью. Все необходимые для вязки бумаги, оценки выставок и дипломы испытаний у нее были. Подходящим было и время: она должна была расстаться со щенками в июне, у нее в запасе было более двух месяцев, чтобы обрести форму и набраться сил для осенней охоты. Отец будущего потомства был найден руководителями секции в Подмосковье.

Стоял март с его полуденными капелями, синими тенями на снегу, хрусткими вечерними заморозками. Стемнело, когда мы добрались до места. На краю поселка, среди сосен, разместилась целая колония лаек и гончих, сидевших в вольерах. В вольерном городке пахло зверинцем. Хозяин выпустил своего Вулкана, и он, стосковавшись по свободе и движению, крупный, в сером волчьем наряде, пахнущий псиной, метнулся к Умке. Напуганная его броском, наша городская «диванная» лайка увернулась и ощерила зубы. И Вулкан, получив отпор, кинулся в лес, где зверье уже начинало оставлять следы, – пришло его время.

Больше в этот вечер мы жениха не видели. Воля оказалась дороже любовного знакомства. Пришлось визит повторить. Вернувшийся накануне за полночь Вулкан теперь все внимание отдал гостье. Но в Умке сидел вчерашний испуг, она отвергала его заигрывания и огрызалась. У себя на городском пустыре она была не прочь пофлиртовать с ухажерами, давно знакомыми по прогулкам, но…

Свободная любовь по сердечному влечению – это удел вольных. Породистые собаки, находящиеся в плену родовой крови, как члены царской фамилии, лишены такой обычной, такой естественной привилегии. Их потомство предопределяется заранее. И мы, хозяева лаек, одна из которых не желала считаться с нашей волей, употребили насилие, вполне обычное при подобных обстоятельствах. Это могут подтвердить расчетливые кинологи, что и было для нас единственным оправданием.

И все-таки мы возвращались с чувством вины перед нашей лаечкой, внутренне пристыженные ее подневольной свадьбой, всем тем, что происходило среди темных сосен на безлюдной тропке, гремевшей ледяными черепками, под высоким звездным небом, наполненным земными запахами талого снега…

Нашу Умку будто подменили. Не стало игривой беспечной сучонки, готовой к шалостям. Она посмирнела, стала ходить степенно, словно прислушиваясь к себе. И мы все более убеждались, что поездка в подмосковное поселение вольерных собак оказалась небесполезной.

Алла, готовясь к акушерской помощи, запаслась инструкциями, что и как следовало делать при родах. Долго выбирали место для гнезда и определили наконец угол спальни.

На исходе короткой майской ночи Умка затревожилась, разбудила нас. Алла отвела ее в приготовленный угол.

– У нее схватки, – сказала Алла.

Дыша открытой пастью, Умка одичалыми глазами косилась на живот, но вскоре успокоилась и улеглась.

Мы снова проснулись от того, что в углу что-то происходило. Умка покрутилась, легла, опять встала. Косясь назад, сделала едва заметное усилие – и, обернувшись, подобрала что-то, с прихлебом вылакала и принялась вылизывать языком.

– Первый! – словно бы удивилась Алла, подойдя к углу. – Пегий, с белым воротничком!

Всё, что она приготовила – ножницы, бинт, вату, – не потребовалось. Сама Природа будто вошла к нам в спальню вместе с ясным майским утром, властно взяла все в свои руки и распределила обязанности, отведя нам роль сторонних наблюдателей.

Спустя некоторое время Умкину морду исказила гримаса, и затем она снова звучно залакала, стала вылизывать второго щенка. Сидя в постели, мы смотрели и дивились, как наша лайка ловко и сноровисто делает то, чему ее никто никогда не учил. На наших глазах происходило величайшее из таинств Природы – таинство явления новых жизней. Облизанные матерью, с червячками обкусанных, быстро подсыхающих пуповинок, мокрые щенята уже упирались розовыми, с крошечными коготками ладошками мягких бескостных лапок и тянулись, мурча, искали слепыми мордочками сосцы: они уже хотели есть.

Через два часа их стало четверо: два кобелька и две сучонки. Умка носом подтолкнула их к животу, отвалилась, подставив налившиеся сосцы. Чрезвычайно заинтересованный тем, что творилось в углу, Ушлик смотрел из двери, не решаясь переступить порог. Мельком скользнув по нему взглядом, Умка молча сосборила губу, и Ушлик ретировался.

Умка оказалась очень внимательной, нежной мамашей. Стоило больших трудов отозвать ее на прогулку. С воплями и стенанием, будто навеки расставалась с выводком, она наспех делала во дворе свои дела и мчалась домой, просилась и скребла дверь. Откуда что взялось! Молодая мать все подчищала за щенками, умело переворачивала их на спину и массировала языком животы. При нашем приближении она ревниво накрывала щенят головой, тревожно и моляще смотрела снизу вверх «русалочьим», с голубым краешком глаза, взглядом. Необыкновенно уютный запах стоял в углу – молочный запах чистого щенячьего гнезда.

В свое время лайчата прозрели, распушились, стали закидывать на спину смешные хвостишки, у них прорезались острые как иголки зубы. Они жадно сосали, мяли когтистыми лапками материнский живот, и мы смазывали раздраженные, покрасневшие сосцы вазелином и маслом. Мать похудела, облезла, но щенки росли жизнерадостными и толстыми, как сурки. Умка все чаще оставляла их, избегала их острых зубов, перестала подбирать их «грешки». И Ушлик получил наконец доступ к семейству. Смешно было видеть его в роли дядьки-наставника, терпеливо сносившего бесцеремонность непоседливых братцев и сестриц, теребивших его бороду и хвост, топтавшихся по нему, когда он разваливался на полу при игре в «поддавки». Для всех нас, деливших пространство квартиры, время с половины мая по конец июня было «месяцем щенят», они полностью владели этим временем. А потом разъехались – в Петербург, в тверские, воронежские края… И к Умке вернулись ее прежние беззаботность и шаловливость.

Когда меня приглашают на встречи с ребятами, чтобы поговорить о природе, о животных, я иногда беру с собой Умку и Ушлика. Это довольно занятный дуэт 2 – «У» – 2: белоснежная, игривая, с эксцентричным дамским характером лайка и маленький, бородатый и усатый, похожий на мартышку песик, которого знатоки таких собак относят к обезьяньим пинчерам. Умка любит детей – ластится к ним, припадает к земле, стараясь стать ниже, и позволяет им делать с собой что угодно. Ушлик, как подобает мужчине, не допускает со стороны чужих никаких фамильярностей, незнакомых людей избегает. Дома он при малейшей тревоге вскидывается, подпрыгивает на передних лапах, поворачивается петушком на спице: «Кто? Где? Откуда? Вот я счас!»

После того как Алла выхаживала его, порванного Дымком, неотлучно сидела с ним в лесной избушке, он особенно привязался к ней. Ушлик – это больше собака хозяйки, а Умка – хозяина.

В Карелии мы чаще всего уходим в лес все вместе: Алла с Ушликом занимаются грибами и ягодами, а мы с Умкой – охотой. Если, не успев отойти далеко от наших грибников, Умка кого-то находит, на ее голос подбывает Ушлик, и нельзя без улыбки смотреть, с каким осознанием важности выполняемой работы вторит лайке наш маленький обезьяний пинчер.

Грибники обычно возвращались домой без нас. Мы с Умкой пропадали в лесу до вечера. Тишину глухих урочищ взрывал далекий лай собаки, отдававшийся звонким эхом. Еще не зная, кого она облаивает, я спешил к ней, и сердце мое заходилось радостью, ожиданием скорой разгадки тайны и встречи с птицей или зверем.

Умкина природная доброта иногда мешала делу. В городе я был доволен, что она, неравнодушная, как все лайки, к кошкам, облаивала, но не трогала их. На охоте такая деликатность была ни к чему. Как-то раз она прихватила свежий след норки, протоптавшей на мшистом берегу болотистой речки извилистые лабиринты ходов. Норка, очевидно, приловчилась брать уток: на большом плоском камне возле речного переката у нее была «столовая», где валялось несколько крыльев крякв и чернети. Умка буквально выковырнула зверька из-под корня березки, могла его схватить, но не решилась и упустила его, канувшего в расщелине огромных валунов. Сказалось ли городское содержание зверовой собаки или, возможно, ее остановила извергнутая норкой, надолго повисшая в безветрии ужасная, удушающая вонь, омерзительнее которой мне не приходилось встречать?

Зато она без раздумий прихватывала бьющихся в лодке щук, выловленных на спиннинг. Умка сопровождала меня и на рыбалке. Она внимательно следила за тем, куда падала блесна, как я подтягивал ее, просвечивавшую в воде, и нет ли чего на крючке. В любой лодке у нее было излюбленное место – на носу. Узкий нос нашей онежской лодки был обит жестью, сидеть было скользко, и собака, случалось, срывалась с него, но, как ни в чем не бывало, подплывала к борту. Я заталкивал ее в лодку. Обдав меня веером брызг, она снова взбиралась на нос. Ей нравилось быть «впередсмотрящей».

С таким же интересом она наблюдала за ловлей рыбы на удочку. Даже в Москве, когда мы во время прогулки забредали к водоему у Дворца детского творчества на Воробьевых горах, она, завидя рыбака, удившего в этой луже бычков-ротанов, устраивалась у него за спиной и ждала, не запляшет ли на воде поплавок.

Я никогда не тяготел к охоте на крупного зверя. Не всегда чистое, с первой пули, убийство большого животного, в котором так много жизненных сил, съемка шкуры, кровавая разделка туши – все это как-то разрушает поэзию тихого уединенного лесования с лайкой. И я опасался, что Умка будет увязываться за лосями, которых в те годы было много в карельских лесах, – вся другая охота пошла бы тогда насмарку.

Знакомство с лосями состоялось в первую же нашу охотничью осень. Мы наткнулись на молодую корову, лежавшую в береговой осоке. Мне видны были лишь ее растопыренные уши, отгонявшие комаров. Боковой ветер относил запах зверя и шорох наших шагов. До лосихи было метра четыре, Умка находилась и того ближе, и мне пришлось шикнуть, чтобы лосиха не ударила в испуге собаку. Корова, выросшая перед нами, шарахнулась, вломилась в тальники. Умка бросилась было за ней, но тут же вернулась, озадаченно поглядывая то на меня, то в сторону удалявшейся коровы. Нет, к лосям она, слава богу, осталась равнодушной.

Не изъявила Умка желания идти и по кабану, когда мы два года спустя охотились на куниц в воронежских краях. Кабаньи свежие следы, только что покинутые лежки встречались там часто. На подходе к заросшему тальниками и трестой[40] лесному болоту она издалека причуивала «толстый» запах вепря, ерошила загривок, настораживалась, и я знал, что здесь есть или только что были дикие свиньи. Умка внимательно обнюхивала их обмятые в осоке «постели», но преследовать не хотела. Я не настаивал, не притравливал ее к кабану: в компании с другими собаками мы не охотились, а подставлять в одиночку кабаньим клыкам породную рабочую лаечку было бы так же безрассудно, как топить печь дровами красного дерева. Для такой охоты годится орава любых, даже беспородных псов, от которых при встрече с кабаном требуются только смелость, вязкость[41] и злоба к зверю.

Умка работала всё, к чему я проявлял охотничий интерес. Однажды из-под нее вырвался вальдшнеп и потянул через меня по лесной просеке. Несложным выстрелом я достал его. Умка пристально обнюхала незнакомую птицу, по своей привычке ткнула, «припечатала» ее носом и стала после этого попутно вытуривать и вальдшнепов. Она это делала, конечно, без стойки, молча, мне не всегда удавалось выстрелить, но то, что у нее появился еще один объект охоты, было несомненно.

В другой раз я подбил вывернувшегося на мочажине бекаса, и Умка, ознакомившись с новой дичью, перестала пропускать и этих куликов. Но бекасиных мест в Заонежье мало, стрелять больше не пришлось, и лайка постепенно к ним охладела.

Совершенно неожиданно для нас обоих у нее вдруг обнаружился интерес к медведю. Это случилось в солнечный, ласковый день карельского бабьего лета, такой тихий, что слышен был шорох опадающей листвы. Я шел горбом сельги, округлой, как спина окаменевшего кита, а Умка работала внизу, сбоку, в гущаре урочища. Я ждал кого угодно – глухаря, тетерева, рябца, вальдшнепа, наконец, – но только не медведя. Под сельгой послышался легкий треск, и на открытую каменную плешину вывалился медведь. Черный как уголь, в золотом свечении осинок и хлипких березок, росших на камне, небольшой, лоснящийся на солнце мишка метрах в двадцати от меня перевалил галопцем сельгу и скрылся в моховом болоте, густо затянутом талами и багульником. Тут же из сумрака зарослей выскочила на солнце моя белая лайка. С хохлом взъерошившейся на загривке шерсти, она деловито шла по медвежьему следу. Заметила меня, вопросительно вскинула голову: «Кто это? Почему ты не стрелял? Он нам не нужен?»

На медведя я не рассчитывал, но можно ли отказаться от него, если того захотела моя собака? Я заменил дробь в стволах на пули, которые всегда беру с собой на всякий случай, и направился вслед за медведем. Мне было любопытно, как дальше поведет себя моя молодая лайка.

Но нет, Умка в дебри не полезла. Идти туда со мной вместе она была не прочь, но желания опередить и преследовать зверя не проявляла. Ее горячий запал уступил место благоразумию. Мы без толку потоптались в дремучем болоте и снова выбрались на сельгу. Мимолетное увлечение медведем кончилось ничем. Но кто знает, быть может, в компании с более опытной и злобной медвежатницей Умка пошла бы и по этому зверю.

Охота в Заонежье с его разнообразием дичи была для моей лайки хорошей рабочей школой. Мы избродили полуостров вдоль и поперек.

Забравшись подальше от деревни в глушь, мы где-нибудь на берегу озера садились передохнуть. Я по-братски делил с Умкой прихваченные бутерброды. Перекусив, она иногда, не испрашивая на то моего разрешения, вдруг забиралась ко мне на колени. Меня трогало откровение этой оставшейся щенячьей привычки, лишний раз подтверждавшей женственность ее характера, я мирился с мокрыми штанинами и терпел. Может быть, ей просто было дальше видно с коленей, как на носу лодки, легче ловить налетавшие запахи. Слушая лес, плеск набегавших легких волнишек, лайка щурилась и раздувала ноздри. А потом так же неожиданно спрыгивала легко и звала идти дальше.

Так прошло четыре охотничьи осени. Мы все четверо были в Заонежье счастливы.

Как всегда, собрались ехать туда и на следующий год.

– Ждем, – позвонил мне мой приятель-лесник Миша, в старом, но крепком и просторном доме которого мы обычно жили. – Только езжай не на машине, а поездом: бензина у нас нет. Мурманские отпускники посидят недельку-другую в ожидании горючки, а потом их кто-нибудь на веревке тянет назад. Так что доехать-то, может, и доедешь, а обратно не выберешься.

Не стало бензина, которого было хоть залейся! Это был очередной вывих перестройки, которая вырвалась из нерешительных рук ее незадачливого «архитектора» и пошла по пути разрушения. Добираться поездом, с двумя собаками и ворохом барахла? Да там еще до деревни около сорока километров…

И мы не поехали. К тому времени мы только что приобрели по случаю избу-развалюху на тверской земле и отправились обживаться к себе в деревню.

Не попали мы в Заонежье ни в последующую осень, ни еще через год. Все так же плохо было с бензином, небезопасной стала и сама дорога. Теперь уж нельзя было, как раньше, стать на ночлег где-нибудь на безлюдном берегу реки или озера, выпустить затомившихся собак, разжечь костерок и переночевать в палатке. Опасность дорожного разбоя заставляла коротать ночь на грязных стоянках под прикрытием дальнобойщиков, перевозивших груз компаниями в две-три машины.

Больше мы с Умкой в Заонежье не бывали.

После развала Советского Союза я не охотился. Беды, свалившиеся на нашу Родину, не позволяли испытывать ту радость, которая всегда сопровождала меня на охоте. Ощущение душевной несвободы, уныния, непреходящей тоски несовместимо с охотой. Даже волк, попавший в клетку, теряет свой охотничий инстинкт. Сущностью русской охоты всегда была ее духовная основа, чувство душевной раскрепощенности, близости к родной природе и любви к ней, без которой не может быть любви к Отечеству. Именно это всегда отличало настоящего русского охотника. Как писал почти полтора века назад П. М. Мачеварианов, автор «Записок псового охотника Симбирской губернии»: «Привязанность охотника к родине безгранична. С какой любовью смотрит он на свои поля, луга, рощи и вообще окружающую местность…»

Дальше деревни мы теперь не выбирались. Ружье с собой я не брал. Брошенная на произвол судьбы деревня на глазах нищала и спивалась. До охоты ли тут…

Но как это объяснить моей лайке? Мы часто ходили с ней в лес. Еще полная сил и охотничьей страсти, она, как и прежде, исправно трудилась, азартно облаивала зверя и птицу. Она выставляла мне белок, куниц и норок и недоумевала, должно быть, почему ее работа не сопровождается выстрелом, пока не смирилась и не привыкла к нашей тихой грибной охоте.

И Умке, и Ушлику в деревне было привольно. На задах: нашего участка – на «запольках», как говорят в Заонежье, – почти сразу начинается лес. Собаки целыми днями были на воздухе, бродили окрест, не удаляясь от дома. В жаркие дни Умка с удовольствием купалась со мной в озере. Задуманное больше ради собак, деревенское летнее житье нравилось и нам. К тому же «подножный корм» представлял собой ощутимое экономическое подспорье. Земля в трудный час всегда выручала человека с лопатой.

Так прошло еще несколько лет. Умка начала стареть – у собак, особенно крупных, это происходит так быстро…

Незаметно для себя мы тоже вошли в пенсионный возраст и тоже начали стареть.

Старость всегда становится уязвимой мишенью для болезней. Какая из них угодит раньше?

У нашей лайки во время очередной пустовки обнаружились кое-какие ненормальности. Мы повезли ее в московскую ветлечебницу. Опытнейшая Антонина Ивановна, лечившая еще Пыжа, сдавила ей живот. Умка дико закричала.

– М-да… – покачала головой Антонина Ивановна. – Опухоль. Большая, созревшая. Обречена собака. Спасти здесь может только тяжелая операция, но в таком возрасте этого делать нельзя. Наркоза она может не вынести. Только мучить собаку. Может, оставите ее?

Оставить?! Ну нет! Об этом не могло быть и речи. И вообще к такому разговору мы не были готовы.

– А если все-таки полечить? – с неуверенной надеждой спросила Алла.

– Что ж, – так же неуверенно согласилась врач, – давайте попробуем…

Умка скребла когтями, скользила на кафеле, умоляюще тянула за дверь: скорее, скорее отсюда, где делают так больно! И мы принялись лечить. Алла сама делала ей уколы. Всегда очень послушная Умка была послушна и здесь. Заметив приготовления к уколу, она забивалась в угол, но по зову, повинуясь, обреченно подходила, терпеливо переносила укол и глотала обвалянные в сливочном масле таблетки. К нашей радости, ей стало лучше. По совету врача лечение прервали. Только надолго ли?

Но беда не приходит одна. Возможно, от того, что Умке когда-то в ухо попала вода, или по какой-то другой причине, оно стало болеть и мокнуть, распространяя неприятный запах. Пришлось чистить ухо ватным тампоном, промывать перекисью водорода, закапывать ушные капли.

Собака сносила и это. Лишь по тому, как она напрягалась всем телом и покряхтывала, можно было судить, какую боль ей приходилось терпеть.

– Ну, моя девочка, потерпи еще немножко… Я сейчас, потерпи… Девочка моя… – приговаривала Алла.

Такое обращение очень подходило нашей белой лаечке. Только еще более становилось жалко ее. Я вознаграждал ее мужество печеньем. Умка, всегда бравшая из рук угощение крайне деликатно, после мучительной процедуры нервически поспешно, будто стараясь поскорее забыться, хватала лакомство.

Такие процедуры Алла делала каждый день. Женщины, вероятно, более склонны по своей натуре к врачеванию. Меня бы на такое не хватило. Это счастье любого охотника, когда жена любит собаку, заботливо кормит и терпеливо возится с нею.

Были перепробованы всевозможные средства, но всё это только оттянуло по времени потерю слуха. Обладавшая от природы тончайшим слухом, улавливавшим легкое царапанье беличьих коготков на вершине дерева, Умка к концу жизни оглохла полностью.

Однажды ночью нас разбудил шум и грохот. Включили свет. Умка билась на полу, пытаясь встать на ноги, поднималась и снова падала. Я вскочил, помог ей утвердиться на четырех лапах. Перепуганная своей беспомощностью, она растерянно, тяжело дышала, в глазах стоял ужас. Я огладил, успокоил ее, она немножко пришла в себя. Это оказался микроинсульт. Снова лечение, новые лекарства и уколы… Но, благодаря быстрой помощи и послушанию, Умка преодолела и эту напасть, почти полностью восстановилась. Только голову после удара она держала чуточку набок, что придавало ей несколько вопросительно-недоуменное выражение.

Сложное это время в отношениях хозяина со своей собакой – ее глубокая старость. Оно требует от владельца собаки терпения, сострадания и милосердия. Милосердие может выражаться не только в неустанном лечении и постоянной помощи ослабевшей больной собаке – оно может потребовать от хозяина жесткого решения, последнего в жизни собаки, дальнейшее сущее-твование которой становится мучением. Одни идут на это очень тяжело, другие без долгих раздумий, желая избавить себя от неудобств, осложняющих быт. Как бы то ни было, нельзя осуждать такой исход, если жизнь становится собаке в тягость. Человек вправе распорядиться ее судьбой: породные собаки рождаются по его воле, по его воле могут и умереть. Так было и у нас. Умка, готовая, как это определено природой, каждый год приносить щенят, родила их лишь тогда, когда мы того захотели. Но одно дело – вмешиваться в зарождение жизни, другое – определять ее конец…

Умке бывало плохо, у нее обострялись боли. Как-то раз, не находя себе места, она изорвала в клочья свою подстилку, чего с ней никогда не случалось. Чаще всего, как это бывает и у людей, боль приходила по ночам. Мы просыпались от ее топота, она бродила впотьмах по кругу, натыкаясь на мебель, забравшись под стол, не могла найти выход, тычась в ножки стульев. Приходилось зажигать свет, давать ей болеутоляющее, успокаивать ее и препровождать на матрасик. Боль отступала. Умка притихала, засыпали и мы…

Старость и болезни сильно изменяют характер и поведение собаки. Мы убедились, как много значит общение с нею голосом. Собака отлично понимает многие слова, реагирует на интонацию речи, догадываясь о настроении хозяина и его намерениях. Теперь оглохшая Умка лишилась такой связи с нами, с ней можно было общаться только жестами. Она понимала их, по-прежнему была послушна, но это не могло заменить разговора с нею. Рассчитывая на снисхождение, она стала более бесцеремонной, позволяла себе иногда попрошайничать у стола, крутилась под ногами, а когда ее одергивали, отмахивалась, как это делают и люди: «Что вы от меня хотите? Я же глухая, не понимаю…» Делать замечания было бесполезно, а шлепнуть не поднималась рука. Мы щадили ее старость и слабость, прощали ей все и старались, как могли, облегчить ее состояние. Собака стала беспомощной и теперь целиком зависела от нашей воли.

Соседство старой Умки невольно порождало мысли о том, что ждет нас самих в теперь уж недалеком будущем, как обойдется с нами судьба.