Все собаки разные. Трудно найти двух представительниц даже одной породы, которые имели бы одинаковые характеры. В этом легко убедиться – достаточно хотя бы немножко понаблюдать за поведением этих животных, их привычками, манерой есть, относиться друг к другу и человеку. В первую очередь это касается бродячих собак, сам образ жизни которых требует наивысшего проявления индивидуальных способностей, чтобы выжить.
Пожалуй, здесь нужно сказать, что следует понимать под словом «бродячие». Бродяжничество не свойственно ни одной из собачьих пород. Потребность иметь хозяина – это, наверное, единственная черта, общая для всех собак без исключения. Страсть к бродяжничеству обуревает ими очень редко. Бродячие – это ничейные собаки. Чаще всего бродяга мыкается по свету, потеряв так или иначе кров и пытаясь прибиться к дому. Если ему это не удается в течение долгого времени, бродяжничество становится привычкой. Бродячий пёс становится осмотрителен, временами дерзок и нагловат, порой фальшиво угодлив, но всегда в глубине души подавлен своим одиночеством. Бродячий пёс лучше знает людей, не стесняющихся предстать перед ним такими, какие они есть. Ни разу не встретивший настоящего, действенного участия – иначе он не был бы бродягой! – пёс-беспризорник очень скоро познаёт истинную цену мимолетной обманчивой людской ласки. И конечно, не однажды испытав крушение надежд, зарождающихся при встрече с флиртующими сердоболием людьми, пёс недоверчиво, а скорее, презрительно слушает их сюсюканье и старается поднять брошенное печеньице не раньше, чем люди удалятся и он убедится, что никакого подвоха в этом нет.
Иногда бродяге везет: он обретает хозяина. Особой значительностью исполнено такое знакомство человека и собаки: и взгляд собаки, заронивший расположение, сочувствие и тревогу человека за ее дальнейшую судьбу; и желание помочь ей, и трезвые, вполне резонные сомнения, посильными ли окажутся те обязательства, которые будут вызваны призрением живого существа, потребующего заботы и изменения привычного распорядка будней; и тактичная терпимость к некоторым чертам характера, сложившегося в бездомной жизни; и незлобивое терпение при исправлении возможных дурных привычек, привитых бродяжничеством…
В детстве, когда у нас в доме по тем или иным причинам не было собаки, а мой голос не имел решающего значения при разговоре о ее приобретении, я искал дружбы с бездомными собаками. Тронутый их расположением во время уличного знакомства, преисполненный чувства покровительства, я иногда зазывал их домой. Они нерешительно и напряженно входили в калитку, безошибочно догадываясь, что здесь я уже не хозяин, что дальнейшее будет зависеть от того, как обойдутся с ними взрослые. Когда на крыльцо выходила тетя Нюра, приходившая помогать по хозяйству моей больной матери, одни псы виновато повиливали хвостами и конфузились, как бы оправдываясь за то, что оказались во дворе не по своей воле, но лишь благодаря моей затее; другие настороженным, сосущим взглядом изучали руки тети Нюры, нет ли в них чего-нибудь съестного или, напротив, такого, чем можно запустить в них; третьи откровенно трусили, теряя ту смелость, которую начинали обретать с моей помощью по пути к дому, чувствовали себя очень неуютно и молча паниковали у закрытой калитки.
– Привел, – отмечала тетя Нюра тоном, который ни у одной из собак не оставлял сомнения в том, что дело снова дрянь. – Ишь нашел приятеля… Война идет, самим есть нечего, а тут еще этого оглоеда корми…
Меня не ругали. Мама увещевала, что при нашем нынешнем положении собака ни к чему. Я в душе соглашался с ее доводами, но расставаться с вновь обретенным другом было нелегко. Это отдавало предательством. Я упирался и выторговывал условия – хотя бы покормить бродягу. Тетя Нюра успевала тем временем открыть калитку, и пес с облегчением убирался подобру-поздорову. Повторно привести его почти никогда не удавалось. Но тем, кому перепадала кормежка, этого было достаточно, чтобы наведываться потом время от времени. Они слонялись против дома и заглядывали в окна.
– Вон, гляди-кась, опять твои дружки тебя поджидают, – указывала на окно тетя Нюра кивком головы, и это могло относиться как к мальчишкам, так и к собакам.
Самое представительное сообщество бродячих собак держалось возле нашей совхозной пекарни. Встретившись с друзьями-мальчишками у пустого хлебного ларька, мы шли к пекарне и ждали, когда голубая фанерная будка, запиравшаяся на висячий замок, будет загружена теплыми аппетитными буханками. Потом мы следовали за хлебовозкой в струе великолепного запаха свежевыпеченного хлеба, за нами тянулись до самого магазина собаки. Тем, кто помогал разгружать, хлеб выдавался без очереди. Выстроившись цепочкой, мы с рук на руки передавали в окошечко ларька увесистые приятно-шершавые кирпичи.
У ларька собакам перепадало редко. Они возвращались к пекарне, стоявшей в облаке хлебного духа. Рабочий пекарни Ваня Кадет колол дрова. Это был самый сильный человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Неосторожно распорядившись своей силой, он в сердцах убил когда-то человека, обманувшего его. Происшедшее так потрясло Ваню, что он тронулся умом. К пекарне свозили самые узластые и крученые пни, всё, что не могло пойти в другие печки.
Собаки располагались в стороне и опасливо жались, когда из-под Ваниного колуна отлетали, кувыркаясь, корявые поленья. Собаки любили Ваню, хотя он никогда не обращал на них особого внимания, как и на людей, – он был всецело занят какими-то своими мыслями, клубившимися в его затуманенном мозгу. Богатырская работа распаляла Ваню. Расправившись с пнями, он брал на плечо кувалду и уходил на середину замерзшего озера. Там он колотил своим пудовым «понедельником» по льду и долго слушал склонив голову, как широко и гулко раскатывался по озеру отзвук. Собаки на лед не ходили, они садились на берегу, смотрели, слушали и ждали.
Кормила беспризорных собак тетя Шура, пекарь, мать моего одноклассника Петьки Семерешко, крупная и тяжелая на ногу, распаренная, сырая женщина. Утирая плечом капли пота на кончике носа, она выносила обмывки дёж[23] и пекарский брак – непропеки, «глёки»[24]и сгоревшие в уголь корки, делила это богатство по старым хлебным формам и ждала, пока подъест свое Скалка, самая медлительная старая сука с выпуклыми натужными глазами, давшая жизнь едва ли не половине беспризорной компании. Забыв об этом, более проворные молодые потомки обижали ее, могли отнять хлёбово.
Тетя Шура была общей кормилицей; с Ваней собаки проводили время между кормёжкой и посещением ларька; я был их провожатым во время лыжных вылазок в степь. Без меня собаки за пределы усадьбы не отлучались. В мартовские дни, с их томительным покоем залитых солнцем полей, застывших в ожидании скорых перемен, я уходил к дальним омётам[25]. Завидев меня с лыжами на плече, собаки покидали угретые лёжки и следовали за мной.
Заждавшись такой прогулки, молодые Свояк, Дамка и Курпяк, кудлатый от закатавшихся репьев, вперегонки мчались вперед, игриво покусывая друг друга. Более степенные Кум и Каблук трусили поодаль, беззлобно отмахиваясь от заигрываний младших. Хан, с обрезанными ушами и обрубленным хвостом, утвердившийся во главе собачьего общества благодаря своему дерзкому и склочному характеру, бежал среди стаи, вызывающе-раздраженный, готовый к немедленному наказанию любого, кто преступит границу установившихся отношений. Его не задевали. Молодые, забывчиво выскакивавшие во время игры к Хану, никли и отходили прочь. Последней одышливо плелась по лыжне Скалка, печальная, как бы навсегда погруженная в свои воспоминания о неоднократных расправах над ее новорожденными детьми, которые на ее глазах чинил с помощью помойного ведра хлебовозчик Тимофеич. Неровная дорожка следов собак и лыж тянулась через смуглые насты и сыпучие косицы переметенного снега.
Почувствовав волю, хватанув раздутыми ноздрями легкое дуновение степного ветерка, Мишка, державшийся, по обыкновению, позади, начинал хитрить: делал вид, что его заинтересовал столбик на меже или чьи-то следы, долго что-то вынюхивал, без нужды задирал лапу и всячески старался отстать. Отбившись, он трусил куда-то в сторону и терялся в степи. На обратном пути неизменно догонял нас и бежал в сторонке. Пёс был отрешен, замкнут и находился как бы под впечатлением увиденного, под властью чувств, им владевших. Будь Мишка человеком, можно было бы предположить, что он ищет уединения, чтобы попеть или подекламировать стихи.
Степной зимник приводит к одоньям вывезенных омётов соломы. Я втыкаю лыжи в сугроб ходовой стороной к солнцу и падаю спиной в солому, раскинув крестом руки. В одоньях начинается охота на мышей – то, ради чего собаки идут со мной в поля. Все, кроме Мишки, который находит в степи что-то свое и мышиным промыслом не интересуется.
Земля ощутимо плывет подо мной в своем круговращении, солнце упирается лучами в лицо и просвечивает сомкнутые веки красным. Весна красна… Все исполнено ее ожиданием: земля, открывшая продухи[26] проталин, тронувшиеся в рост почки осин, тополей и берез в лесозащитной полосе, собаки, раздувающие влажные ноздри навстречу степному ветерку…
Стая охвачена азартным мышкованием. Собаки разрывают перебитые в труху одонья, сопят и вынюхивают, раздувая щеки, толстых полёвок. То тут, то там выскакивают и снова ныряют в солому мыши. За ними кидаются, сталкиваясь, собаки. Каждая из них охотится по-своему. Тонкая, стройная Дамка нетерпеливо взлаивает, разрывая жгуты мышиных утоптанных ходов. Скалка в стороне замерла в засаде – ждет, когда перепуганная мышь сама выскочит на нее. Криволапый грудастый Каблук, кем-то прозванный так за сходство с комендантом усадьбы Каблуковым, мышей не ест. Он кладет задушенную полёвку и нехотя, лишь за компанию, продолжает охоту. Догадавшись, что Каблук опять отказывается от своей добычи, ее подбирает Скалка, внимательно следящая за Каблуком. Лохматый клокастый Курпяк зарывается в солому до ушей и дергает там головой, гребет солому теменем, добираясь до мыши.
Охотничий раж овладевает стаей. Разномастные, разноростные собаки разбрасывают лапами шумную скользкую солому, мечутся по одоньям и поругиваются между собой. Мне приходится охлаждать драчунов, грозя лыжной палкой. В дворнягах просыпается древний инстинкт добытчиков. Мышиная колония, безбедно перезимовавшая в теплом омёте, охвачена паникой. Но вот охота постепенно слабеет, заканчивается…
Я сейчас определенно могу сказать, что многие черты людей постигал тогда в характерах собак. Верность и благородство, угодничество и трусость, степенность и чувство собственного достоинства, изворотливость и ловкачество, жадность, жуликоватость, приспособленчество и бахвальство – все эти черты, которые таятся в глубине людских душ и обнажаются лишь в самых острых жизненных ситуациях, у собак проступают явственно и открыто.
Почему, например, только Кумом овладевает беспокойство, когда я долго лежу неподвижно, с закрытыми глазами раскинувшись на соломе? Он подходит, нависает надо мной и вглядывается в меня пристально и тревожно. Я наблюдаю за ним в щелочку глаза. В его взоре напряженное волнение. Меня занимает его поведение, я таю дыхание и замираю. Псу становится невмоготу. Он придвигается вплотную, втягивает носом воздух и поскуливает чуть слышно, постанывает тоскливо и жалобно. О чем думает в это время пёс, какие воспоминания оживают в его душе? Не потому ли он оказался среди беспризорников, что заглянул когда-то в лицо хозяина, увидел его закрытые глаза и не дождался, чтобы они открылись?
Собаки очень памятливы. Если так было, навсегда остался в собачьем сердце страх при виде неподвижно лежащего человека, его полупрозрачных и синеватых, как птичья пленка, век. Мне не верится, что со мной может быть такое. Мои просвеченные солнцем веки подрагивали. Но мне становится не по себе от собачьей тоски. Я резко вскакиваю, делаю вид, что хочу словить Кума. Он увертывается, кидается облегченно в сторону. Им овладевает восторг. Он припадает на передние лапы, наскакивает на меня и носится кругами. Сытые, отдохнувшие собаки присоединяются к этой игре. Они наваливаются на меня, щекотно тычутся холодными мокрыми носами в уши и шею. На степном свежем воздухе резче пахнет псиной их клокастая, неухоженная шерсть, пахнет снегом и зимним ветром холодная солома.
Увлекшись игрой, собаки забывают обо мне. Они носятся друг за другом, расшвыривают одонья, западают в них, шарахаются в сторону и с готовностью падают на спину, отбиваясь лапами и склабясь, хохоча беззвучно от щекотки, когда напавший роется зубами в шерсти на груди и под мышками. Им тесен омёт. Они выскакивают на снег и широкими кругами вытаптывают поле, проваливаясь в наносах и взламывая смуглую скорлупу наста. Сварливо, по-бабьи огрызается Хан, когда кто-нибудь наскакивает на него. В клокастую шубу Курпяка набились снег и солома, он похож на белого медведя, побывавшего в угольной яме. Снег на нем долго не тает. Молодые охотно отваливаются, предоставляя старшим возможность поприхватывать себя зубами. Легко, по-русачьи выбрасывая вперед задние ноги, кружится, ловко увертывается от собак поджарая Дамка. Тихо шурша соломой, ко мне подходит Скалка. Эта возня ей не по силам. В смутной тоске по утраченной молодости ей нужно утешение. Я глажу ее по темени, и она замирает благодарно, вздыхая, поглядывая темными выпуклыми глазами страдалицы на меня и расшалившихся собак.
Солнце сваливается к закату. Мы возвращаемся по жестким, багровеющим застругам к усадьбе, неторопливо курящейся сизыми и розоватыми дымами. В застругах и наносах бегут, ломаясь, длинные, несуразные тени собак. Жесткий наст сохраняет лишь отпечатки их когтей.
Как всегда, на обратном пути нас нагоняет Мишка. Его желтые глаза мечтательны и восторженно-рассеянны, как после свидания.
Он молча трусит стороной и избегает прямых взглядов.
Мешаясь с устойчивым хлебным духом, у пекарни стоит запах вытаявших на пригреве смолистых щепок, по краю шиферной крыши растут зубья сосулек. В усадьбе сильнее чувствуется, как заметно приблизил весну еще один прошедший мартовский день.
Ваня Кадет сидит в узластом пне, умостившись среди его корней, вытянув ноги в безносых башмаках. После безуспешных попыток надеть ботинки, бесплатно выписанные ему со склада, самые большие из имевшихся, он отрезал им носы и просунул в дыры пальцы, обутые в овчинные рукавицы, – первые мужские босоножки, которые привелось мне видеть. Соскучившись за день по собакам, Ваня делает им знаки приблизиться, но они, повиляв хвостами, разбредаются по привычным лёжкам. К нему подходит лишь Скалка. Сжав зубы, Ваня со скрытым чувством гладит ее огромной, тяжелой ладонью, натягивая ей кожу на лбу и тараща собаке и без того выпуклые, с кровянистым белком глаза.
Каждый такой выход в компании собак всегда что-то открывал в мире, где так много еще предстояло постигать. Собаки помогали мне в этом. Не будет преувеличением, если я скажу, что они помогали мне в этом всю жизнь. Собака для человека как мостик, соединяющий его с живым миром. Или как окно, позволяющее заглянуть в этот мир и получить о нем представление, не выходя за черту своей привычной, чаще всего оторванной от него жизни. Ни одно из домашних животных не дает человеку такой возможности: все они более примитивны эмоционально, покорены человеком против их воли и не испытывают к нему такой привязанности и всепрощающей любви. И может быть, потому, что собака никуда не денется, человек никому не отказывает так часто в крыше над головой, как ей. Вряд ли можно встретить бездомных коз или поросят, в то время как собак-беспризорников – сколько угодно.
И сейчас в нашем городском дворе живут несколько ничейных собак. Они сбились в общину, существуя за счет подачек и громадной помойки в углу двора. В собачьей общине, как всегда, сложились устойчивые взаимоотношения. Верховодит в ней Капрал, большой белый пес в черных очках, похожий на крупную оленегонную лайку. Добродушие Капрала в отношениях с людьми, особенно с детьми, сочетается с редким деспотизмом по отношению к сородичам. Каждому новичку он задает такую трёпку, что в дальнейшем тот должен, как только Капрал обратит на него свое внимание, сбавить ход, потупиться или совсем лечь на спину – лежачих Капрал не бьет.
Человека с помойным ведром первым сопровождает Капрал. Выбрав самое вкусное, он выпрыгивает из помойки, предоставив ее другим.
Некоторых из собак я иногда зазываю в гости. Капрал долго стоит перед раскрытой дверью, выслушивая приглашения и помахивая хвостом, потом с достоинством входит и ложится. У него такой вид, будто ему ни до чего сейчас нет дела. Он даже позевывает, настолько ему все безразлично, и смотрит в сторону. Я режу колбасу, зову его – он помахивает хвостом, не поворачивая головы. Потом степенно подходит и не спеша берет угощение. У него веселые глаза, и жует он с улыбкой.
Байкал, невообразимая помесь всех существующих пород, – из чего нетрудно заключить, что в роду его не одно поколение было «подзаборниками», – врывается в дом впереди меня и начинает – возможно, в благодарность, а вернее, чтобы скрыть смущение от непривычной обстановки, – заигрывать, покусывать за штанину, забегая то с одной, то с другой стороны. Поев, он ложится навзничь с открытыми глазами и при упоминании его имени бьет об пол толстым, как палка, хвостом.
Маленькая, вечно беременная собачка – дети прозвали ее Пузиком – идет по коридору боязливо, осторожно и деликатно, постукивая коготками лап. Ожидая подачки, она ловит каждое движение руки, и в глазах ее – напряжение, грусть и какая-то особая, материнская озабоченность и тоска.
Полукровный пойнтер Фукс – «барон», опустившийся на собачье «дно». У него отвислые нижние веки, мутные, как с похмелья, глаза. Дома он тотчас начинает бесцеремонно лезть во все углы, подтверждая ту истину, что «образованный», породистый балбес наиболее несносен.
Небольшая черная собачка не имеет имени. Она отвержена и людьми, и собаками. Сколько я ни пытался завязать с ней дружбу, мне это не удавалось. Несомненно голодная, она неподкупна на еду. Как только я начинаю звать ее, она тотчас бежит, панически опасаясь обращенного на нее внимания. Эта собака знает что-то о нас больше, чем мы сами. Это вызывает внутреннее смущение и заставляет заглянуть вглубь себя. Ни разу мне не довелось слышать ее голос. На шерсти у нее нет ни одного светлого пятна, непроницаемо черны ее глаза; вместе с ее поведением это рождает мистические мысли насчет оборотней. Даже когда собаки устраиваются на ночь по лестничным площадкам всех этажей, черная собачка спит во дворе на снегу, по-волчьи уткнувшись носом в хвост.
Все собаки равны в играх с детьми. Веселой оравой они дотемна носятся вместе по двору. Только черная собачка сидит где-нибудь в стороне, смотрит на эту возню, и в глазах ее невозможно что-либо прочесть.
Но такое добровольное отчуждение для собак все-таки не характерно: это животные компанейские, стайные. А многие из них испытывают потребность в самой настоящей дружбе. Способность дружить – несомненно, проявление интеллекта (и не только у собак). Отчаявшись подружиться с человеком, бродяги тянутся к себе подобным. Но бывает, что собак связывает дружба и с некоторыми другими животными.
Несколько лет назад на осенней охоте в знаменитом Хреновском бору, что раскинулся в пойме тихой речки Битюг, в краях, где прошли мои школьные годы, нам попались волчьи следы, рядом с которыми тянулся след небольшой собачки. Местный охотник, мой давний приятель, сказал, что натыкался на них уже не раз. Мягкая ноябрьская пороша хорошо держала отпечатки тяжелых волчьих лап и мелкую строчку собачьих следов. Мы потропили[27] странный нарыск[28], пытаясь хоть сколько-нибудь раскрыть тайну необычного союза непримиримых врагов – волка и собаки. Зверей было два, волк и волчица. Предводительствовала, как это чаще всего бывает, волчица. Волк иногда соступал с тропы к пеньку или кочке, оставлял свои метки, возвращался на нее и, как обычно, шел след в след за волчицей. Сбоку на неизменном отстоянии от волков трусила собачка. Следы показывали, что они принадлежали суке. Волк ни разу не подходил к ней, не пытался ухаживать. Это был житейский союз, не любовный. Нарыск уходил в огромное болото, с высокими кочками, густым тростником и тальником – в Рыбинские «пропастя». Близкие сумерки заставили нас повернуть к дому, а вскоре я уехал. Что произошло с собакой? Как она могла подружиться со злейшими врагами, почему ее приняла супружеская пара волков, которых собака всегда интересует только как добыча?
Эту странную троицу пытались обкладывать, но умная волчица уводила ее от беды. Тайна удивительной дружбы волков и собаки осталась нераскрытой.
Другой пример необычной дружбы животных мне привелось наблюдать в Приокско-террасном заповеднике. В лесу был найден ослабевший, незадолго до того появившийся на свет косулёнок. Его выкормила ощенившаяся лайка. Быстро подросшая, ставшая такого же роста, как ее кормилица, косулька продолжала сосать собаку, и та, не возражая, охотно подставляла ей сосцы. Но здесь лайка не была бродячей, она имела хозяина и жила во дворе – так же, как и косуля, панически боявшаяся всех других собак. Собаки нередко дружат с другими домашними животными или хотя бы питают к ним симпатии. Поскольку эти домашние, так называемые продуктивные, животные не бывают беспризорными, речь может идти только о собаках, имеющих дом.
Над письменным столом деда, сколько я себя помню, всегда висела в раме под стеклом большая литография, полученная когда-то как приложение то ли к «Ниве», то ли к «Охотничьему вестнику», – лошадь с жеребенком заглядывает в ясли с расположившимся в них гнездом пегих вислоухих щенят. Эта несколько сентиментальная, как я теперь понимаю, картина отражала дружественные отношения, наиболее часто возникающие между животными в домашнем хозяйстве, – между лошадью и собакой. Этому способствовало совместное участие в псовых охотах, совместные поездки в ночное, в поле и на покос, за дровами, когда чужая, а тем более чуждая, враждебная обстановка – непогода, глухая местность, соседство волков – сближала собаку и лошадь, оживляла их «земляческие» чувства. При установлении подобных отношений так или иначе посредником выступает человек, их хозяин, – это он скрепляет их дружбу.
Мотивы, по которым псы-бродяги выбирают себе друга, наверное, навсегда останутся для человека тайной. В любой компании бездомников, если приглядеться, можно выделить тех, кто особенно симпатизирует друг другу. Иногда они откалываются и живут самостоятельно, довольствуясь парной дружбой.
Два таких друга-кобеля жили несколько лет назад на пустыре против нашего дома, где я гулял со своей лайкой. Крупные, размерами с овчарку, светло-палевой масти Букет и Мальчик держались участка озеленения, где их иногда подкармливали, в остальном они пробавлялись случайным фартом. Мосластые и нескладные, особенно Букет, с исковерканным крестцом, побывавший, вероятно, под машиной, они, несмотря на свой рост, были робки от ощущения бесприютности и притравливаний «квартирных» собак, владельцы которых зачем-то стремились привить своим питомцам «бойцовские» качества; незнакомых людей они осмотрительно избегали. Верховодил в этой паре Букет, старший, по-видимому, по возрасту и более искушенный в превратностях бездомной жизни. Псы были неразлучны.
Выходя на прогулку с Пыжом, я прихватывал для них какое-нибудь угощение. Завидев нас на пустыре, дворняги наперегонки мчались ко мне, на ходу поздоровавшись с Пыжом. Простодушный, восторженный Мальчик с разлету вскидывал мне на плечи лапы, не обращая внимания на ревнивую «дежурную» ворчню Пыжа. Его голова оказывалась на уровне моего лица, и тут нужно было быть начеку, потому что он норовил лизнуть в губы. Он, как всегда, выражал свою радость открыто и бурно. Я гладил его по огромной костлявой башке, он щурил косо разрезанные длинные глаза, форме которых могла позавидовать любая модница, и по-щенячьи смешно то ли взвизгивал, то ли икал от счастья. Приволакивая заднюю ногу, доспевал и Букет. Он крутился внизу, заискивающе и подобострастно взглядывал на меня пройдошистыми желтыми глазами. Он понимал, что Мальчик опять оказался ближе к руке «дающей», и его мысли сейчас были направлены на то, чтобы при делёжке угощения не зевнуть свое. Мокрым холодным носом он «расковыривал» мне руку, чтобы убедиться, что в ней есть что-то и для него. Но тут, заметив эту сцену непозволительной близости, Пыж не выдерживал и мчался напомнить о своем преимущественном праве обладания хозяином, оттирал Мальчика, и угощение по справедливости делилось на троих.
В зимний поздний час заснеженный овражистый пустырь безлюден и тих – можно петь, вспоминать вслух стихи или выискивать в небе знакомые созвездия. Мы держали путь по оврагу вчетвером. Всё еще пребывая в радостном подъеме от встречи и полученной ласки, Букет и Мальчик носились, оскользываясь на оглаженных мальчишками откосах оврага, сталкивались, возились и скоморошничали, и нельзя было без улыбки смотреть на их парную клоунаду с погоней, тумаками и кульбитами.
Пыж, по обыкновению, был занят следами и запахами, участие в возне принимал редко и держался по отношению к Мальчику и Букету как дядька, ворчливо, но беззлобно следящий за тем, чтобы они не преступали границы дозволенного. Черный Пыж был далеко виден на лунном снегу. Палево-белые, без единого пятнышка дворняги под луной казались дымчато-голубыми. Они скакали по склонам, как призраки, и более четко, чем они сами, были видны их легкие, скользящие тени. Собаки то и дело заворачивали ко мне, хотели вовлечь в игру, и мне приходилось выбирать позицию, чтобы не быть сбитым с ног расшалившимся Мальчиком.
Голубые собаки! Я вспоминаю знакомую, жаловавшуюся по телефону на нехватку положительных эмоций, и понимаю как, в сущности, немного нужно человеку, чтобы восполнить этот недостаток…
Оставив дворняг у забора участка озеленения, я уходил от них и чувствовал спиной их тоскливый сверлящий взгляд. С сознанием вины перед всеми собаками-беспризорниками, отвергнутыми людьми, я шел как по струне, боясь оглянуться или махнуть рукой, – Мальчику и Букету этого движения было бы достаточно, чтобы они приняли его как знак следовать за мной, и кинулись вдогонку.
Мне приводилось встречать этих друзей-бродяг в самых разных местах нашей округи. Они терпеливо стояли где-нибудь на обочине заполненного мчавшимися машинами проспекта, выжидая, когда разорвется их поток, и расчетливо пересекали магистраль. В таких случаях Мальчик целиком вверялся другу, имевшему горький опыт, и не совался прежде его на проезжую часть. Я старался скрыться с их глаз, остаться незамеченным, чтобы собаки не кинулись ко мне, забыв о машинах.
Опасность подстерегала их не только на дороге. В округе время от времени ловцы-собачники делали облавы, нагло прихватывая иногда не только бездомных, но и хозяйских псов. Осмотрительные приятели-беспризорники счастливо избегали живодёрки. Так жили они года три, а потом исчезли. Возможно, какая-то из облав стала для них роковой…
Есть много способов приобрести себе собаку. Можно сделать это через общества кровного собаководства. Можно попросить оставить щенка от собаки, принадлежащей знакомым. В конце концов, можно просто купить его на Птичьем рынке. Но надо глубоко осознавать всю меру своей ответственности за судьбу приобретаемого живого существа. Городское квартирное содержание собаки, когда она неизбежно становится членом семьи, влечет за собой очень много забот, посильных лишь подлинной, но никак не кажущейся к ней любви. Меняется весь уклад жизни: ранний подъем для утренней прогулки в любую погоду, незамедлительное возвращение домой после работы к сидящему взаперти псу, выгул его на сон грядущий, заботы о собачьей еде, профилактических прививках, выезд за город в летнее жаркое время, совместный отпуск, осложнения в дальней дороге…
Тягу к собаке усиливает урбанизация современной жизни, насыщенность ее техникой, отрыв от природы, от общения с животными. Все это объяснимо и вполне понятно. Но иногда приобретение собаки вызывается желанием подражать тем, кто ее имеет, модой на собак. А легковесной моде не под силу жертвы, связанные с появлением в доме животного. Там, где жизнь требует самоотречения, где дело касается души, мода пасует. Собака становится обузой. От нее стараются избавиться, обставив это по возможности «красиво» и безболезненно.
Однажды летней ночью нас разбудил щенячий плач, доносившийся в открытое окно с пустыря напротив. Плач то затихал, то возобновлялся. Стало ясно, что уснуть не удастся. Вооружившись фонариком, мы спустились на пустырь. К перевернутому набок ящику был привязан черный щенок. В ящике со сбитой подстилкой валялся хлеб, консервная банка с водой была опрокинута запутавшимся щенком. Как он оказался тут, на пустыре? Вероятнее всего, по настоянию родителей его отнес ребенок, пытавшийся подстилкой, хлебом и водой не столько создать условия подкидышу, сколько утешить в себе разъедающее ощущение вины за предательство. Не позавидуешь состоянию человека, уговаривающего себя примириться с этим чувством, уходящего от обманутой и брошенной собаки.
На другой же день нам посчастливилось – как и щенку, конечно, – передать его в добрые, заботливые руки. Счастлив был и наш Пыж, встретивший появление в доме второй собаки молчаливой мучительной ревностью и раздумьями о собственной дальнейшей судьбе.
Щенок-подкидыш, превратившийся в ладную веселую собачку, доставлявшую своим хозяевам много радостных минут, в течение нескольких лет встречался нам на пустыре.
Особенно много обязательств выдвигает перед хозяином приобретение породистого щенка. Оформление родословной, участие в выводках и выставках, обучение, натаска, дрессировка, «профессиональные» испытания, подбор пары при плановых вязках, грамотное содержание, ответственность перед чистокровным представителем породы – ко всему этому владелец должен быть готов. Для специалистов-кинологов и подлинных любителей, ценителей собак, это не в тягость. Но нередко и здесь сказывается мода, а чаще того – элементарное людское тщеславие: «если это моя собака, она должна быть именитой и престижной». Такой собакой и ее родословной хвастают наряду с карьерными успехами и приобретенной иномаркой. Однако тщеславие, как и приверженность моде, – фундамент непрочный. Родовитые обладатели кичливых паспортов часто вырастают балбесами: для их образования владельцам не хватает ни желания, ни терпения, и порой эти собаки попадают в конце концов в компанию бездомных псов.
К счастью, истинных любителей собак, независимо от их родовитости и престижности, куда больше, чем профессионалов-кинологов и хлопотливых устроителей своего имиджа. И если вам нужна просто собака, живая душа и преданный друг, можно приютить бездомного пса. Все прекрасно в таком непредугаданном союзе: и мудрое недоверие животного, порожденное его жизненным опытом, в ответ на ваши первые жесты внимания; и робкая надежда обрести – наконец-то! – хозяина, затеплившаяся в собачьем взгляде; и откровенная радость, когда эта надежда сменится уверенностью; и взаимное узнование друг друга на пути к тому доверию, которое должно стать непогрешимым и несомненным; и та привязанность, которой, оказывается, вам очень давно и остро не хватало.
Собака, испытавшая тоску одиночества и мытарства бездомной жизни, никогда не забудет о них. Всегда в душе бывшего бродяги будет скрытно жить опасение потерять хозяина – в отличие от тех инфантов благородных кровей, которые считают всеобщее обожание и уход единственно возможным условием жизни.
Но дело не только в памяти собаки, хранящей черты бывшего бесприютного существования. Став хозяином бродячей собаки, вы будете отмечены особой привязанностью, которая не находила удовлетворения во время ее скитаний. Ведь потребность в человеке – друге, хозяине – постоянная, основная черта характера собаки, отличающая ее от других животных.
У Киплинга есть рассказ «Кошка, которая гуляла сама по себе». Кошки по натуре независимы, и если они даже не выходят за порог и спят в кресле, все равно в душе «гуляют сами по себе».
Бездомных собак не меньше, чем кошек. Но сказать так о собаке писатель никогда не смог бы, потому что это была бы неправда.
Дружба, зародившаяся между бродягой собакой и человеком, затрагивает и в человеческой душе новые, дремавшие до поры чувства. Они крепнут на пути от первого взгляда на бродячую собаку, вызвавшую сострадание, до решения стать ее хозяином и поднимают человека ступенькой выше, откуда ему могут открыться новые, порой неожиданные для него стороны жизни.